Вся хвала Аллаху. А теперь о главном:

All praise is for Allah. As to what follows:

В середине XX века английский астрофизик Джеймс Джинс (ум. 1946) стал чрезвычайно известным в Англии. Джинс ездил между Оксфордом и Принстоном по своим научным обязанностям. В Принстоне он был профессором прикладной математики. Он внёс ряд важных вкладов в области физики и астрономии, особенно в связи с излучением и эволюцией звёзд. Он подверг критике теорию Лапласа о формировании Солнечной системы и предложил альтернативную теорию.

In the mid-20th century, the English astrophysicist James Jeans (d. 1946) became extremely famous in England. Jeans used to travel between Oxford and Princeton for his academic duties. At Princeton, he was Professor of Applied Mathematics. He has a number of key contributions in the fields of physics and astronomy, especially in relation to radiation and stellar evolution. He critiqued Laplace’s theory on the formulation of the solar system and proposed an alternate theory.

Ряд научных открытий назван в честь Джинса, например закон Рэлея — Джинса, который он уточнил. Закон Рэлея — Джинса является приближением спектральной плотности излучения электромагнитного излучения. Ещё одно открытие, названное в его честь, — масса Джинса, которая относится к рождению звёзд. Она рассматривает процесс гравитационного коллапса внутри газового облака, приводящий к формированию звезды. В его честь также назван лунный кратер. Точно так же в его честь назван кратер на Марсе.

A number of scientific discoveries have been named after Jeans, such as the Rayleigh-Jeans law, which he refined. The Rayleigh-Jeans law is an approximation of the spectral radiance of electromagnetic radiation. Another discovery named after him is the Jeans mass, which relates to the birth of stars. It considers the process of gravitational collapse within a gaseous cloud, which leads to the formation of a star. A lunar crater was also named after him. Likewise, a Martian crater was named after him.

Любой человек, знакомый с интеллектуальной жизнью Джеймса Джинса, сразу заметит, что он находился на переднем крае космологии и физики, ведь в последнее время эти две дисциплины во многом слились. Многие космологи являются физиками, и наоборот. Именно поэтому американский астроном Ллойд Моц (ум. 2004) писал в своей книге «История физики»: «Мы не видим повода извиняться за включение греческой астрономии в нашу историю физики, ибо астрономия сегодня, больше чем когда-либо прежде, признаётся одной из отраслей физики. Достаточно рассмотреть взаимосвязи между физикой высоких энергий и космологией, эволюцией звёзд и ядерной физикой или между строением галактик и гидродинамикой, чтобы понять, насколько тесно связаны эти две области знания. В некотором смысле история физики по-настоящему начинается с греческой астрономии, ведь греки первыми попытались понять и объяснить движения звёзд и планет на вечернем небе».364

Any person reading the intellectual life of James Jeans would immediately notice that he was at the frontier of cosmology and physics, as the two disciplines have merged to a great extent in recent time. Many cosmologists are physicists and vice versa. This is why the American astronomer Lloyd Motz (d. 2004) stated in his book The Story of Physics, ‘We make no apology for including Greek astronomy in our story of physics because astronomy today, more than ever in the past, is accepted as a branch of physics. We need only consider the interrelationships between high-energy physics and cosmology, stellar evolution, and nuclear physics or those between the structure of galaxies and hydro dynamics to see how closely these two branches of knowledge are related. In a sense, the story of physics properly begins with Greek astronomy, because the Greeks were the first to try to understand and explain the movements of the stars and planets in the evening sky.’364

Нетрудно понять и объяснить причину этого пересечения астрономии и физики, на которое Моц и его коллега намекают в этом отрывке. Астрономия изучает небесные тела; физика изучает движение, материю и энергию во времени и пространстве. Естественно, что физика изучала бы движение и поведение этих тел. Так физики оказываются астрономами, а астрономы — физиками.

It is not difficult to grasp or explain the cause for this overlap between astronomy and physics, which Motz and his colleague allude to in this passage. Astronomy deals with celestial bodies; physics studies movement, matter, and energy in time and space. It is natural that physics would study the movement and behaviour of these bodies. This is how physicists would find themselves becoming astronomers, and astronomers becoming physicists.

Джеймс Джинс не ограничивался написанием специальных трудов. Напротив, он причислял себя к группе учёных, которые считали важным упрощать естественные науки для широкой публики. Точно так же британский физик Стивен Хокинг написал свою книгу «Краткая история времени», в которой изложил основы общей космологии: более 10 миллионов экземпляров этой книги были проданы, и она была переведена на множество языков мира. Такие сочинения, обращённые к широкому читателю, принесли их авторам большую известность в СМИ, поскольку они становились комментаторами научной революции своих эпох. Джеймс Джинс выполнял ту же роль, особенно в области космологии, которая, как известно, крайне интересна и заставляет задуматься широкий круг читателей.

James Jeans did not suffice with writing specialist proposals. Rather, he ascribed himself to a group of specialists who believed in the importance of simplifying the natural sciences for public audiences. Likewise, the British physicist Stephen Hawking wrote his book A Brief History of Time, in which he laid out the foundations of universal cosmology – over 10 million copies of this book were sold and it was translated to multiple global languages. These sorts of writings that address the public reader afford authors a great deal of fame in the media for becoming commentators of the scientific revolution in their respective eras. James Jeans played the same role, especially in the field of cosmology, which happens to be an extremely interesting and thought-provoking subject to the readership of the wider public.

Джеймс Джинс относится к направлению, которое понижает значение философии по сравнению с естественными науками. Он считает, что философия следует за естественными науками, находящимися на переднем крае открытий и новшеств, в том смысле, что философия лишь развивает то, что уже открыто наукой. Согласно этому направлению, философия представляет собой всего лишь объяснение, которое появляется после развития науки. Джинс говорит: «Философия любого периода всегда в значительной мере переплетена с наукой этого периода, так что любое фундаментальное изменение в науке непременно вызывает отклик в философии».365

James Jeans is ascribed to the movement that downgrades philosophy in terms of priority, compared to the natural sciences. He believes that philosophy follows the lead of the natural sciences, which are at the forefront of discovery and innovation, in the sense that philosophy only follows up on what has been already discovered by science. According to this movement, philosophy is merely an explanation that comes after the development of science. Jeans says, ‘The philosophy of any period is always largely interwoven with the science of the period, so that any fundamental change in science must produce reactions in philosophy.’365

Этот несколько унизительный взгляд на философию по сравнению с возведением естественных наук на пьедестал не является изобретением Джеймса Джинса. Напротив, это популярная точка зрения в западной мысли, широко распространённая среди представителей эмпирического направления. Признание того, что философия играет второстепенную роль по сравнению с науками, можно найти в том, как ведущий немецкий философ Гегель (ум. 1831) описывал философию. В конце введения к «Основаниям философии права» он сказал: «Сова Минервы начинает свой полёт только с наступлением сумерек»366. Минерва — богиня мудрости и философии в римской мифологии. У неё была сова; в их представлении сова была символом мудрости за своё терпение и молчание в течение дня, а также потому, что она выбирает необитаемые места. Гегель имел в виду под этой метафорой то, что философия не начинает действовать до тех пор, пока не закончатся события дня: она может лишь следовать за этими событиями и служит только для их объяснения. Таким образом, эта метафора означает, что философия — всего лишь герменевтический инструмент, а не создатель событий. В западной мысли существует множество других свидетельств, которые принижают значение философии и превозносят естественные науки и их выводы в медицине, технологиях и других областях. Это не место для подробного разбора этого вопроса. Именно поэтому, например, Америка, являющаяся авангардом наук и технологий, отстаёт по количеству производимых ею философов. С другой стороны, Европа, уступившая Америке, пропорционально имеет большее число философов. Грэнвилл Стэнли Холл, американский психолог, оценил состояние философии в Америке следующими словами: «Философы в Америке так же редки, как змеи в Норвегии»367. Холл объяснял это явление возрастом нации, а также характером рабочих мест и бизнес-инвестиций, осуществляемых в ней.

This somewhat degrading assessment of philosophy, compared to placing the natural sciences on a pedestal, is not the invention of James Jeans. It is in fact a popular viewpoint in Western thought and is widespread among those in the empirical field. It is possible to find an acknowledgement of philosophy playing second fiddle to the sciences in how the leading German philosopher, Hegel (d. 1831), described philosophy. In the end of his introduction to Elements of the Philosophy of Right, he said, ‘The owl of Minerva begins its flight only with the onset of dusk.’366 Minerva is the goddess of wisdom and philosophy in Roman mythology. She had an owl; in their concept, the owl was a symbol of wisdom for its patience and silence throughout the day, and because it chooses uninhabited places. What Hegel meant by this metaphor was that philosophy does not start to operate until the events of the day conclude – it can only follow those events, and it only serves to explain them. What this metaphor therefore means is that philosophy is merely a hermeneutical tool, not the creator of events. There are many other testimonies in Western thought that relegate the importance of philosophy and magnify the natural sciences and their conclusions in medicine, technology, and other areas. This is not the place to expound on that. This is why you see America, for example, which is the vanguard of the sciences and technology, lagging behind in terms of the number of philosophers it produces. On the other hand, Europe, which has fallen behind America, has proportionately a larger number of philosophers. Granville Stanley Hall, an American psychologist, assessed the state of philosophy in America with the following words: ‘Philosophers in America are as rare as snakes in Norway.’367 Hall explained this phenomenon by linking it to the age of the nation, and the nature of jobs and business investments made therein.

Одна из самых важных книг Джеймса Джинса — «Физика и философия». Это сравнительное исследование метода физиков и их научных результатов, с одной стороны, и метода философов и их результатов — с другой. В своей книге Джинс подробно пытается доказать свою точку зрения, а именно, что результаты философов скудны по сравнению с результатами физиков. В ней немало поразительных деталей. Например, он прокомментировал теорию Канта и проанализировал, насколько она полезна, заключив, что она не дала ничего значительного. Затем он попытался перевести философию на новый способ мышления в свете выводов физики, например, в отношении понятий причинности, свободы воли и других.

One of the most important books written by James Jeans is Physics and Philosophy. It is a comparative study between the method of physicists and their scientific output, and the method of philosophers and their output. In his book, Jeans attempts to prove his viewpoint in detail, which is that the output of philosophers is meagre compared to that of physicists. There are a number of striking details in it. For example, he commented on Kant’s theory and analysed how useful it is, concluding that it did not offer anything significant. He then attempted to switch philosophy to a new thought method in light of the conclusions of physics, such as the concepts of causality, free will, and others.

Когда исследователь помещает Джинса в исторический контекст, он сможет точно понять масштаб этого предложения. «Физика и философия» Джинса появилась в эпоху научной революции, когда общественная жизнь изменилась под влиянием новых технологий, открытий и изобретений, вплетённых в ткань повседневной жизни людей. Это был самый трудный период в истории философии, известный как «фундаментальная проблема философии». Многие учёные, особенно эмпирики, стали задаваться вопросом, есть ли вообще смысл в философии, и сомневались, внесла ли она что-либо значимое.

When a researcher places Jeans in his historical context, he will be able to comprehend precisely the dimensions of this proposal. Jeans’s Physics and Philosophy was born during the era of the scientific revolution, when social life had shifted based on new technologies, discoveries, and innovations that were woven into the fabric of people’s lives. This was the toughest period that philosophy ever endured, known as ‘the fundamental problem of philosophy’. Many scholars – especially empiricists – started asking whether there was any point to philosophy, and questioned whether it had contributed anything meaningful.

Одним из самых значимых трудов, стремившихся изучить это явление и опровергнуть его противников, является статья английского философа Бернарда Уильямса (ум. 2003) под названием «О ненависти к философии и презрении к ней». Он начинает статью со слов: «Сколько существует философия как предмет, столько существуют люди, которые ненавидели её и презирали». Ключевое наблюдение Уильямса таково: «В наши дни большинство тех, кто относится к философии подобным образом, не религиозны, а являются учёными или – что более типично – попутчиками науки, и они делают это не во имя религии, а в интересах антифилософского и уверенно пуританского взгляда на науку»368. Естественно, Уильямса не радовала такая ситуация. Он написал эту статью, чтобы опровергнуть точку зрения, которая после научной революции принижала философию. Явление осмеяния философии и преувеличения значимости науки крайне распространено в западном научном сообществе. Это подводит нас к следующему вопросу: почему получается так, что поколение арабской молодёжи, находящейся под западным влиянием и получившей западное образование, довольно широко читает западных философов XVII, XVIII и XIX веков, но при этом не так сильно в развитии своих знаний в области науки? Это требует некоторого анализа и самоанализа. Я постараюсь предложить объяснение. По моему мнению, это поколение арабской молодёжи читает труды арабских философов, которые изучали философию на Западе, но не читает арабских учёных. В результате арабские философы привели их к западной философской традиции, заставив думать, что прогресс Запада является результатом западной философии. Такой итог был естественным и неизбежным, учитывая, что арабские мыслители предлагали то, чем сами располагали. Именно поэтому мы наблюдаем поколение арабской молодёжи, которая официально изучает медицину, инженерное дело и естественные науки, но проводит свободное время, читая философов XVII, XVIII и XIX веков, вместо того чтобы распространять современную науку в своих странах. Это и странное, и печальное зрелище. Специалисты в области наук, в которых наше общество крайне нуждается, оказываются при этом увлечёнными читателями, которые отказываются помогать обществу двигаться вперёд и вместо этого погружаются в историю Запада до современного периода. Читатели могут следить за нашими статьями по философии в региональных журналах или в кругах философии в наших закрытых группах. Нетрудно заметить, что большинство западных философских фигур, преобладающих в нашем арабском дискурсе, принадлежат к «старой гвардии» философии, а не к её современным лидерам или самым новым и актуальным её формам. Внимательный наблюдатель состояния арабской и региональной философии заметит, что символы философии, доминирующие в их дискурсах, относятся к XVI веку (Лютер), XVII веку (Бэкон, Декарт, Гоббс), XVIII веку (Джон Локк, Юм, Руссо, Кант), XIX веку (Бентам, Гегель, Шопенгауэр, Кьеркегор, Спенсер, Ницше) и другим эпохам. Читатель понимает, что современное знание продвинулось семимильными шагами и далеко ушло от концепций философов, живших до эпохи массовых технологий.

One of the most significant proposals that attempted to study this phenomenon and refute its opponents is the article by the English philosopher, Bernard Williams (d. 2003), called ‘On Hating and Despising Philosophy’. He starts off the piece by saying, ‘As long as there has been such a subject as philosophy, there have been people who hated and despised it.’ The key observation offered by Williams is the following: ‘These days, most of those who take this kind of attitude to philosophy are not religious, but scientists, or – more typically – fellow travellers of science, and they take it not in the name of religion but in the interest of an anti-philosophical and confidently puritanical view of science.’368 Naturally, Williams was not pleased with this situation. He wrote this article to refute the view that denigrated philosophy after the scientific revolution. The phenomenon of mocking philosophy and magnifying the importance of science is extremely widespread among the Western scientific community. This leads us to the following question: Why is it the case that a generation of Western influenced and educated Arab youth are quite commonly reading the Western philosophers of the 17th, 18th, and 19th centuries, but are not as strong when it comes to developing their knowledge in science? This requires some analysis and introspection. I will attempt to offer an explanation for it. In my estimation, this generation of Arab youth reads the works of Arab philosophers who had studied philosophy in the West, but they did not read the Arab scientists. As a result, the Arab philosophers led them to the Western philosophical tradition, causing them to think that the advancement of the West is a result of Western philosophy. This result was natural and inevitable, given that the Arab thinkers offered what they had. This is also why we witness a generation of Arab youth who are officially studying medicine, engineering, and the sciences spending their free time reading the philosophers of the 17th, 18th, and 19th centuries, instead of disseminating modern science in their countries. This is indeed both a strange and a pitiful sight. Those qualified in the sciences – which our society is in desperate need of – also happen to be avid readers who are refusing to help our society progress, and are instead digging into premodern Western history. Readers can follow our articles on philosophy in regional journals, or in the circles of philosophy in our private groups. What one can notice is that most Western symbols of philosophy that are prevalent in our Arab discourse are part of philosophy’s ‘old guard’, not the contemporary flagbearers of philosophy or the most recent and contemporary renditions of the subject. A keen observer of the state of Arab and regional philosophy will notice that the symbols of philosophy that dominate their discourses are from the 16th century (Luther), 17th century (Bacon, Descartes, Hobbes), 18th century (John Locke, Hume, Rousseau, Kant), 19th century (Bentham, Hegel, Schopenhauer, Kierkegaard, Spencer, Nietzsche), and others. A reader would know that contemporary knowledge has progressed in leaps and bounds – it is far beyond the conceptualisations of the philosophers who lived before the era of mass technology.

Поэтому можно утверждать, что это поколение молодёжи, которое отказалось от изучения религии и вместо этого взялось читать дофилософскую западную философию премодерна, будучи обманутым мыслью, что оно перешло от древнего прошлого к современности, — лишь сменило одну традицию на другую. Эти молодые люди называют религиозные тексты «жёлтыми книгами», и мы указываем, что они всего лишь перешли от «восточных жёлтых книг» к «западным жёлтым книгам». Используя их собственное выражение, скажем: они по-прежнему пребывают в мире желтизны.

This is why it is feasible to suggest that this generation of youth, which has abandoned the study of the religion and instead taken it upon itself to read premodern Western philosophy – duped into believing that it has switched from the ancient past to modernity – has merely switched from one tradition to another. As these youth label religious texts as ‘yellow books’, we point out that they merely switched from ‘Eastern yellow books’ to ‘Western yellow books’. To use their own expression, they are still in a world of yellowness.

Однако что заставило образованную арабскую молодёжь обратиться к книгам западной философии и отказаться от книг арабской науки? Возможно, это объясняется сочетанием двух факторов: с одной стороны, распространением трудов арабских философов, а с другой – небрежным отношением арабских учёных к упрощению наук для широкого читателя. Это может объясняться и тем, что наука требует денег, лабораторий, оборудования и финансирования научных исследований, тогда как человек, пишущий о философии – чисто умственном занятии, – может делать это в собственной комнате. Поскольку арабские политические режимы пренебрегали финансированием науки, умы обратились к философии в качестве компенсации. Как бы то ни было, мы пришли к этому отступлению о состоянии западной мысли благодаря тому, что Джеймс Джинс в своей книге «Физика и философия» принижал философию и превозносил науку. Цель этого обсуждения – кратко познакомить читателей с Джеймсом Джинсом, астрофизиком. Это прелюдия к важной беседе между ним и другим человеком – пакистанским математиком Инаятуллахом Машрики.

However, what made the cultured Arab youth turn to the books of Western philosophy and abandon the books of Arab science? Perhaps it can be explained by the duet of the propagation of the Arab philosophers and the lackadaisical approach of Arab scientists vis-à-vis simplifying the sciences to the public readership. It can perhaps also be explained by the fact that science requires money, labs, equipment, and financing for scientific research, whereas a man writing on philosophy – which is solely a mental endeavour – can do so in his own room. Because the Arab political regimes have neglected funding for science, minds have turned to philosophy to compensate. Whatever the case may be, we were led into this tangential discussion on the state of Western thought by James Jeans’s denigration of philosophy and magnification of science in his book Physics and Philosophy. The point of this discussion is to briefly introduce readers to James Jeans, the astrophysicist. It is a prelude to an important conversation between him and another person – the Pakistani mathematician, ʿInāyatullāh Mashriqī.

ʿInāyatullāh Mashriqī (ум. в 1963 году) был известен своей страстью к математике. Он завершил магистратуру по этому предмету в девятнадцатилетнем возрасте, побив все ранее установленные рекорды. В том же году окончания учёбы (1907) он отправился в Британию, чтобы продолжить изучение математики в Кембридже. Находясь там, он завершил ряд узкоспециальных исследований, одновременно изучая восточные языки и науки. Он оставался в Кембридже пять лет, до 1912 года, когда вернулся в Индию.

ʿInāyatullāh Mashriqī (d. 1963) was famed for his passion for mathematics. He completed his Masters in the subject when he was 19 years old, breaking all records set before him. In the same year of his graduation (1907), he travelled to Britain so he could continue his studies in mathematics at Cambridge. During his time there, he concluded a number of specialist studies, in conjunction with studying Oriental languages and the sciences. He stayed in Cambridge for five years until 1912, when he travelled back to India.

Когда Инайатулла Машрики достиг тридцатилетнего возраста, у него возникла идея написать толкование Корана в свете современных научных открытий, и он взялся за этот труд и завершил его. Первый том он закончил в 36 лет, в 1924 году, назвав его «Тазкира». Внимание к нему возросло, и его предварительно выдвинули на Нобелевскую премию мира, однако Нобелевский комитет поставил условием перевод труда на один из европейских языков, и он отказался принять награду. Он сказал: «Я не желаю получать награду, которая не признаёт мой урдуязычный труд». Хотя он специализировался по ряду направлений в Кембридже, и перевод такого проекта мог бы быть легко заказан, его самоощущение как индийского учёного оказалось важнее. Инайатулла Машрики занялся политикой, где занимал ряд государственных должностей. Затем он стал независимым и основал политическую партию под названием «Движение Хаксар». Он также основал еженедельную газету «Ислях». Кроме того, его многократно заключали в тюрьму. К сожалению, картина не так безупречна, как кажется. У Машрики было немало заблуждений относительно пророческой традиции (сунны), влияния различных пророческих миссий на законодательство, исламской теории герменевтики и других областей. Подробнее о личности Инайатуллы Машрики и его роли см. книгу Аллама Инайатулла Машрики Мухаммада Малика, изданную в Оксфорде. Обратите внимание, что книга в большей степени посвящена его политической карьере.

When ʿInāyatullāh Mashriqī reached his thirties, he had an idea of writing an explanation of the Qur’an in light of modern scientific discoveries – a task that he embarked on and completed. He finished the first volume when he was 36 years old, in 1924, naming it Tazkirah. Attention drew towards him and he was provisionally nominated for the Nobel Peace Prize, though the Nobel Committee stipulated for it to be translated into a European language, causing him to refuse to accept the award. He said, ‘I do not wish to receive an award that does not acknowledge my Urdu language.’ Even though he specialised in a number of fields in Cambridge and any such translation project could have been easily commissioned, his self-worth as an Indian scholar took precedence. ʿInāyatullāh Mashriqī entered politics, where he assumed a number of governmental roles. Then he went independent and founded a political party called the Khaksar Movement. He also founded a weekly newspaper, called Iṣlāḥ. In addition, he was jailed numerous times. Unfortunately, the picture is not as rosy as it seems. Mashriqī had a number of misconceptions regarding the prophetic tradition (Sunnah), the impact of different prophethoods on legislation, the Islamic theory of hermeneutics, and other areas. For more on the personality of ʿInāyatullāh Mashriqī and his role, refer to the book Allama Inayatullah Mashraqi by Muhammad Mālik, published in Oxford. Note that the book focuses more on his political career.

Теперь к главному вопросу — сравнению двух личностей: английского астрофизика Джеймса Джинса и индо-пакистанского математика Иная­тулла Машрики. В то время, когда ʿИнаятуллах Машрики был в Кембридже для продолжения учёбы по математике, он познакомился с Джеймсом Джинсом, который преподавал в университете. Они узнали друг друга. ʿИнаятуллах Машрики рассказывает историю, которая произошла между ними. Эта история была опубликована журналом «Нукуш» в Пакистане в специальном выпуске, посвящённом жизни ʿИнаятуллаха Машрики. Оттуда её переписал индийский учёный Вахидуддин Хан в своей книге «Бог восстаёт: свидетельства о Боге в природе и науке». Во введении он упомянул, что выражение «Бог восстаёт» взято из стиха Библии.

Now to the core issue, which is to compare the two personalities: the English astrophysicist James Jeans, and the Indian-Pakistani mathematician ʿInāyatullāh Mashriqī. At the same time that ʿInāyatullāh Mashriqī was at Cambridge to further his studies in maths, he met James Jeans, who was teaching at the university. They came to know each other. ʿInāyatullāh Mashriqī relates a story that transpired between them. This story was published by the Nuqoosh magazine in Pakistan, in a special edition dedicated to ʿInāyatullāh Mashriqī’s life. From there, it was copied by the Indian scholar Waḥīduddīn Khān in his book God Arises: Evidence of God in Nature and in Science. In the introduction, he mentioned that the phrase ‘God Arises’ is taken from a verse in the Bible.

Перейдём к этому обширному рассуждению. Вахидуддин Хан говорит: «Подытоживая, приведу случай, произошедший в Англии, о котором рассказал Инаятулла Машрики: “Это было в воскресенье, в 1909 году, — пишет он. — Шёл сильный дождь. Я вышел по какому-то поручению и увидел знаменитого астронома Кембриджского университета сэра Джеймса Джинса, который с Библией под мышкой направлялся в церковь. Подойдя ближе, я поздоровался с ним, но он не ответил. Когда я поздоровался снова, он посмотрел на меня и спросил: «Что вам нужно?» «Две вещи», — ответил я. — Во-первых, льёт дождь, а вы не раскрыли зонт». Сэр Джеймс улыбнулся своей рассеянности и раскрыл зонт. «Во-вторых, — продолжил я, — мне хотелось бы знать, что делает такой человек, как вы, известный на весь мир, — идёт молиться в церковь?» Сэр Джеймс помолчал, а потом, глядя на меня, сказал: «Приходите сегодня вечером ко мне на чай». Так я в тот же день после полудня отправился к нему домой. Ровно в четыре часа вышла леди Джеймс. «Сэр Джеймс ждёт вас», — сказала она. Я вошёл внутрь, где на столе уже был приготовлен чай. Сэр Джеймс был погружён в размышления. «Какой у вас был вопрос?» — спросил он и, не дожидаясь ответа, вдохновенно принялся описывать сотворение небесных тел и удивительный порядок, которому они подчиняются, невообразимые расстояния, которые они преодолевают, и безупречную регулярность, которую они сохраняют, их сложные пути в пространстве по своим орбитам, их взаимное притяжение и то, что они никогда не сворачивали с предназначенного им пути, как бы сложен он ни был. Его живой рассказ о Могуществе и Величии Бога заставил моё сердце затрепетать. Волосы на его голове встали дыбом. Его глаза сияли благоговением и изумлением. Трепет перед всезнающей и всемогущей природой Бога заставлял его руки дрожать, а голос срываться». — Знаете, Инаят-улла Хан, — сказал он, — когда я созерцаю чудесные деяния Божьего творения, всё моё существо трепещет в благоговении перед Его величием. Когда я иду в церковь, я склоняю голову и говорю: «Господи, как Ты велик», и не только мои губы, но каждая частица моего тела присоединяется к этим словам. Я получаю невероятный покой и радость от своей молитвы. По сравнению с другими я получаю в тысячу раз больше удовлетворения от молитвы. Так скажите мне, Инаятулла Хан, понимаете ли вы теперь, почему я хожу в церковь? Слова сэра Джеймса Джинса повергли ум Инаят-уллы Машрики в смятение. «Сэр, — сказал он, — ваши вдохновляющие слова глубоко тронули меня. Мне вспоминается один аят Корана, и, с вашего позволения, я хотел бы его процитировать». «Разумеется», — ответил сэр Джеймс. Инаят-улла Хан затем прочёл этот аят: «И в горах есть полосы разных оттенков — белые, красные и совершенно чёрные; так же и среди людей, живых существ и скота есть различные цвета. Из рабов Аллаха только знающие о Его величии по-настоящему благоговеют перед Ним»369. — Что это было? — воскликнул сэр Джеймс. — Только те, кто обладает знанием, боятся Бога. Замечательно! Как удивительно! Мне понадобилось пятьдесят лет непрерывного изучения и наблюдения, чтобы осознать этот факт. Кто научил этому Мухаммада ﷺ? Действительно ли это есть в Коране? Если так, вы можете засвидетельствовать от моего имени, что Коран — вдохновенная Книга. Мухаммад ﷺ был неграмотным. Он не мог сам узнать этот чрезвычайно важный факт. Должно быть, Бог научил его. Невероятно! Как удивительно!

Эта интересная беседа между Джинсом и Машрики содержит множество моментов, которые удивят любого читателя. То, что Джинс — ученый-астроном, каким он и был, — глубоко был тронут аятом Корана и смог со слезами выразить свой импровизированный взгляд, стало сценой, которая растрогала бы любое человеческое сердце, наполненное верой. Поскольку Машрики был моложе Джинса, и учитывая, что последний был заметно впечатлён верой в Аллаха, которой обладал Машрики, это, в свою очередь, оказало глубокое влияние на укрепление веры юноши в Аллаха, словно Джинс был для него даром свыше.

This interesting discussion between Jeans and Mashriqī contains many points that would surprise any reader. That Jeans – being the student of astronomy that he was – was deeply influenced by the Qur’anic verse and was able to tearfully offer his improvised perspective was a scene that would animate any human heart with faith. Because Mashriqī was younger than Jeans, and given that the latter was visibly influenced by the faith in Allah that Mashriqī had, this in turn had a deep influence in shoring up the youngster’s faith in Allah, as if Jeans was a godsend for him.

Эта прекрасная вселенная со всеми её галактиками, звёздами, планетами, лунами, орбитальными движениями и планетными системами привела профессора Джинса к поиску религии, ближайшей к нему, которой оказалось христианство. Представьте, что было бы, если бы он знал Сохранённую Скрижаль Аллаха и увидел в ней дивную научную, законодательную, риторическую и духовную неподражаемость. Также подумайте о том, что Джинс был поражён, узнав слова Аллаха: «Боятся Аллаха из Его рабов лишь учёные», свидетельствующие, что Коран есть истина. Поистине удивительно, как Коран трогает человеческие сердца. Одним из ключевых аспектов этого рассуждения было то, как можно увидеть, что профессор Джинс был в согласии со своей врождённой человеческой фитрой, ибо он прославлял Аллаха и говорил: «Господи, как Ты велик!» Представьте, что было бы, если бы он знал наставления Посланника Аллаха ﷺ и как он беседовал с Аллахом лучшими фразами поминания и в лучшие моменты, настолько, что ноги его опухали, когда он стоял в молитве ﷺ. Кроме того, посмотрите, как профессора Джинса охватывали покой и довольство, когда он беседовал с Аллахом и прославлял Его. Представьте, каким был бы результат, если бы он вкусил покоя, который дарует Коран, довольства, которое приносит ночная молитва (тахаджуд), и сладости смирения и покорности перед Аллахом.

This wonderful universe with all its galaxies, stars, planets, moons, orbital movements, and planetary systems led Professor Jeans to seek out the religion closest to him, which happened to be Christianity. Imagine what would have been the case had he known the Preserved Book of Allah and saw the wondrous scientific, legislative, rhetorical, and spiritual inimitability therein. Also consider that Jeans was shocked to learn the statement of Allah ‘It is those alone who have knowledge who fear God’, testifying that the Qur’an is the truth. It is indeed wondrous how the Qur’an makes human hearts feel. One key aspect of this discussion was how you can see Professor Jeans was in agreement with his innate human fiṭrah, as he glorified Allah and said, ‘Lord, how great You are.’ Imagine what would have been the case had he known the guidance of the Messenger of Allah , and how he conversed with Allah with the best of remembrance phrases and at the best of occasions, so much so that his feet became swollen as he stood in prayer. In addition, look at how Professor Jeans was overcome by peace and contentment as he conversed with Allah as he glorified Him. Imagine what would have been the result had he tasted the peace offered by the Qur’an, the contentment offered by the vigil (tahajjud) prayer, and the sweet taste of humility and submission in front of Allah.

Все эти проявления величия Аллаха открылись профессору Джинсу, когда он размышлял о чудесах небес и Земли, настолько, что в итоге засвидетельствовал, что Коран и пророческая миссия Мухаммада ﷺ истинны. Воистину, Аллах сказал правду: «Мы покажем им Наши знамения во вселенной и в них самих, пока не станет ясно для них, что это Коран — истина. Разве не довольно того, что твой Господь является Свидетелем всего?»371

All these elements in the glorification of Allah manifested for Professor Jeans, as he contemplated the wonders of the heavens and the Earth, so much so that he ended up testifying that the Qur’an and the prophethood of Muhammad  are true. Indeed, Allah spoke the truth: ‘We will show them Our signs in the universe and within themselves until it becomes clear to them that this Quran is the truth. Is it not enough that your Lord is a Witness over all things?’371

Эти чувства, которые испытывал профессор Джинс, созерцая великие чудеса небес и Земли и красоту астрономии, были свойственны и многим другим людям. Иммануил Кант (ум. 1804) был ведущей фигурой немецкой философии. В своей трилогии по моральной философии он начал заключение ко второй книге с интересного высказывания: «Две вещи наполняют душу всё новым и возрастающим восхищением и благоговением, чем чаще и постояннее мы размышляем о них: звёздное небо над нами и моральный закон внутри нас».372

These feelings that Professor Jeans felt, as he contemplated the great wonders of the heavens and the Earth and the beauty of astronomy, was presented to many people other than him as well. Immanuel Kant (d. 1804) was a leading figure in German philosophy. In his trilogy on moral philosophy, he started the conclusion to the second book with an interesting expression: ‘Two things fill the mind with ever new and increasing admiration and awe, the oftener and the more steadily we reflect on them: the starry heavens above and the moral law within.’372

Когда вы размышляете о том, что говорил Кант, описывая эти чувства в себе, и затем смотрите на центральное место, которое Кант занимает в философии в целом и в немецкой философии в частности, вы неизбежно приходите к поразительному выводу: даже человек, глубоко погружённый в эти сложные дисциплины, не мог не быть воодушевлён небесными знамениями в небе.

When you ponder over what Kant said as he related these feelings in himself, and then you look at the central position that Kant holds within philosophy in general and German philosophy in particular, you will inevitably reach the spectacular conclusion that even a person who was deeply entrenched in these complex disciplines could not but be animated by the astronomical signs in the heaven.

Давайте обратимся к классу, который стоит выше этих учёных и философов, — к классу более почтенному, чистому и знающему: к руководителям исламского знания и веры. Анализируя этот класс учёных, я не могу пройти мимо рассказа Абу Хафса аль-Беззара (ум. 749 г. по хиджре), который он приводит в своей книге «аль-Аълям аль-Алийя фи манакыб Ибн Таймийя». На мой взгляд, книга Беззара — лучшее из всего, что когда-либо было написано о достоинствах Ибн Таймийи. Да, в некоторых областях жизнеописания Ибн Абд аль-Хади и Ибн Касира содержат больше подробностей; однако Беззар передаёт тонкие особенности того, как Ибн Таймийя поступал с делами на протяжении дня и ночи. Такого изложения нигде больше не найти. Даже то, как Ибн Таймийя произносил такбир и начинал молитву, записано. Возможно, причина в том, что Беззар крайне интересовался записью личной жизни и времени Ибн Таймийи. Ибн Таймийя держал Беззара близко к себе. Беззар говорит: «Когда я проживал в Дамаске, я был с ним почти весь день и большую часть ночи. Он усаживал меня рядом с собой». Я завидую всякому, кто ещё не читал «аль-Аълям аль-Алийя», ибо это поистине самое радостное чтение.

Let us look beyond this class of scientists and philosophers. Let us look at a class that is more honourable, pure, and knowledgeable than them – the leaders of Islamic knowledge and faith. If we analyse this class of scholars, I for one cannot look past the story that Abū Ḥafṣ al-Bazzār (d. 749 AH) relates, which he records in his book al-Aʿlām al-ʿAliyyah fī Manāqib Ibn Taymiyyah. Bazzār’s book, in my view, is the best that has ever been written that records the virtues of Ibn Taymiyyah. Yes, the biographies written by Ibn ʿAbd al-Hādī and Ibn Kathīr have more details in some areas; however, Bazzār relates the subtle mannerisms of how Ibn Taymiyyah dealt with issues throughout the day and night. We cannot find this exposition elsewhere. Even the manner in which Ibn Taymiyyah recited takbīr and opened his prayer is recorded. Maybe the reason for this was that Bazzār was extremely interested in recording the personal life and times of Ibn Taymiyyah. Ibn Taymiyyah used to keep Bazzār close to him. Bazzār says, ‘When I was residing in Damascus, I was with him for almost all of the day and most of the night. He would make me sit next to him.’373 I am envious of anyone who has not yet read al-Aʿlām al-ʿAliyyah, for it is indeed the most joyous read.

Эта история об Ибн Таймийе, которую передаёт Баззар, связана с нашей темой об астрономии. Сразу после молитвы Фаджр у Ибн Таймийи был определённый распорядок. Баззар говорит: «Затем он начинал с поминания Аллаха. Все знали, что после молитвы Фаджр у него было в обычае не разговаривать с ним без крайней необходимости. Он продолжал поминать Аллаха таким голосом, который он мог слышать сам; иногда это был голос, который мог услышать сидящий рядом. В это время он часто поднимал взгляд к небу. Так продолжалось до тех пор, пока не восходило солнце и не проходило время, в которое молитва запрещена».374

This story about Ibn Taymiyyah, which Bazzār relates, is connected to our topic on astronomy. Immediately after the Fajr prayer, Ibn Taymiyyah had a routine. Bazzār says, ‘Then he would start off by remembering Allah. Everyone knew that after the Fajr prayer, his habit was to not be spoken to without a dire need. He would continue to remember Allah in a voice he would be able to hear; sometimes it would be in a voice that someone sitting nearby would be able to hear. During this time, he would frequently raise his gaze to the sky. This was his routine until the Sun would rise and the unlawful time for prayer would pass.’374

Посмотрите, как часто Абу аль-Аббас Ибн Таймия смотрел на царство небес и земли после утреннего намаза, когда поминал Аллаха. Он устремлял взор к небу, поскольку это помогало ему сосредоточиться на величии Божественного. Единственная причина, по которой поднимать взгляд к небу во время намаза не разрешается, заключается в том, что это место смирения и почтения; помимо этого, нет запрета на то, чтобы поднимать взгляд к небу. Пророк ﷺ обращал лицо к небу, так как желал смены киблы: «Мы видим, как ты, о Пророк, обращаешь лицо к небу. Теперь Мы обратим тебя к направлению молитвы, которое тебя порадует».375

Look at how much Abū al-ʿAbbās Ibn Taymiyyah used to look at the kingdom of the heavens and the Earth after the Fajr prayer, as he remembered Allah. He turned his gaze to the heaven as that helped him focus on the magnificence of the Divine. The only reason why raising the gaze to the heaven is not allowed in prayer is because it is a place to be humble and respectful; apart from that, there is no prohibition on raising the gaze to the heaven. The Prophet  used to turn his face to the sky as he yearned for the switching of the qiblah: ‘Indeed, We see you O Prophet turning your face towards heaven. Now We will make you turn towards a direction of prayer that will please you.’375

Одним из лучших способов использовать астрономию как путь к вере, что намного превосходит то, что обычно упоминают люди, является то, что произошло с Ибрахимом в отношении небесных тел. Аллах упоминает в Своей Книге, что Он показал Ибрахиму «чудеса небес и Земли», чтобы достичь ясного результата: «чтобы он был твёрд в вере». Какое доказательство может быть величественнее этого? Это показывает, что астрономия — путь восхождения к вере. Что может быть больше небесных тел и их движения как ступени, по которой сердце поднимается над сомнениями к достоверности? «Так Мы показали Ибрахиму чудеса небес и Земли, чтобы он был из числа твёрдых в вере».376

One of the best ways to leverage astronomy as a gateway to faith, which far exceeds that which is mentioned by ordinary people, is what happened to Ibrāhīm  vis-à-vis the celestial bodies. Allah mentions in his Book that He showed Ibrāhīm  ‘the wonders of the heavens and the Earth’ to achieve a clear result: ‘so he would be sure in faith’. Which proof can possibly be greater than this? It shows that astronomy is a way of ascent to faith. What can be greater than the celestial bodies and their behaviours in being a staircase for the heart to rise above doubts to reach certainty? ‘We also showed Abraham the wonders of the heavens and the Earth, so he would be sure in faith.’376

Посмотрите на чудеса небес и Земли. Тот, кто так поступит, окажется в раю уверенности. Аллах призывает нас смотреть на чудеса небес и Земли: «Разве они не размышляли о чудесах небес и Земли…?»377 Так или иначе, тот, кто читает историю астрофизика Джеймса Джинса и его восторг перед величием творения Аллаха и новизной Его устройства, которые довели его до слёз… Тот, кто смотрит на слова Канта, когда тот рассказывал, как его поражало и наполняло благоговением всякий раз, когда он смотрел на звёздное небо над нами… Тот, кто размышляет о том, как Ибн Таймия после утреннего намаза обращал свой взор к небу, пока не взойдёт солнце… А после всего этого читает слова Аллаха: «Мы также показали Ибрахиму чудеса небес и Земли, чтобы он был твёрд в вере»378, — тот узнает одну из великих тайн Корана, которая вселяет уверенность в сердца и умы людей.

Look at the wonders of the heavens and the Earth. Anyone who does this would end up in the paradise of certainty. Allah invites us to look at the wonders of the heavens and the Earth: ‘Have they ever reflected on the wonders of the heavens and the Earth…?’377 In any case, whoever reads the story of astrophysicist James Jeans, and his animation over the magnificence of Allah’s making and the innovation in His system that led him to tears…Whoever looks at Kant’s statement when he discussed how he was impacted and awed whenever he looked at the starry heaven above us…Whoever ponders how Ibn Taymiyyah would turn his gaze to the sky after the Fajr prayer until the Sun would rise… And after all of this, he reads the statement of Allah: ‘We also showed Abraham the wonders of the heavens and the Earth, so he would be sure in faith…’378 He would have learned one of the great secrets of the Qur’an that implants certainty in the hearts and minds of humans.

Когда человек внимательно размышляет над последним отрывком — «чтобы он укрепился в вере» — перед ним откроются великие врата ихсана. Это высшая ступень религии, стоящая выше имана и ислама. Это означает поклоняться Аллаху так, будто ты видишь Его, что указывает на очень сильное чувство веры. Когда ты видишь, как звёзды сияют перед твоими глазами, используй эту возможность, чтобы взойти на вершину убеждённости. Аллах знает лучше. Да пошлёт Аллах благословения и мир Пророку Мухаммаду ﷺ, его семье и его сподвижникам ﷺ.

Whenever a person thinks carefully of the last passage – ‘so he would be sure in faith’ – the great doors to iḥsān would open up for him. It is the highest station of the religion, sitting above īmān and islām. It means to worship Allah as if you are seeing Him, denoting a very strong sense of belief. When you see the stars shining in front of your eyes, use that opportunity to ascend to the summit of conviction. Allah knows best. May Allah send benedictions and salutations on our Prophet Muhammad, his Family, and his Companions.

15 Шавваля 1433 г. по хиджре.

15 Shawwāl, 1433 AH.