Европейское представление об арабах, мусульманах и турках как о тёмных и дьявольских Других возникло из военных столкновений с Османской империей на Балканах и сыграло весьма значительную роль в создании образа Другого, а также в формировании самообраза: «Эти установки проходят через значительную часть истории Церкви, возникающие представления о суверенитете и европейскую культуру и самосознание, и в какой-то мере передавались американцам».91

European perception of Arab, Muslims and Turks as dark and devilish Others emanated from Ottoman military engagements in the Balkans and played a most significant role in creating the Other, as well as in self-image making: “These attitudes thread through much of church history, emerging notions of sovereignty, and European culture and self-image, and to some degree were handed on to Americans.”91

Очернение народа влечёт за собой целый шлейф пропаганды. Свидетельства христианских паломников в Иерусалим показывают, что до XII века большого повествования о мусульманах как о врагах, как о «разорителях Иерусалима» и «язычниках», не существовало. Почва для него ещё не была подготовлена. Политические обстоятельства, связанные с продвижением сельджуков к Константинополю и с просьбой византийцев о помощи, адресованной папе Урбану II во Франции, запустили процесс умственного воображения, или переосмысления, мусульман как врагов Бога, с которыми необходимо сражаться. Четыре сохранившихся описания речи Урбана каждое представляет заметно отличающуюся версию того, что она содержала, однако нарастание антимусульманской риторики несомненно. Он изобразил Иерусалим под угрозой со стороны «нечестивого» народа, предающегося «мерзким» практикам. Пропагандисты крестовых походов, от речи Урбана II в Клермоне в 1095 году до последующих походов в течение следующих десятилетий, создавали образ мусульманина как безбожного осквернителя христианских святынь, как варварского мучителя христиан, как поклонника идолов. Инаковость мусульман начала складываться и стала ещё выраженнее, когда мусульмане оказались за пределами нормативного цивилизованного общества, уподобляясь животным, что иллюстрируется фразой «who cut open the navels of those whom they choose to torment...» из следующего описания речи Урбана:

The vilification of a people carries with it a train of propaganda. The accounts of Christian pilgrims to Jerusalem reveal that before the twelfth century, a grand narrative of Muslims as enemies, as ‘despoilers of Jerusalem’ and as ‘heathens’, did not exist. The stage had not yet been set. The political circumstances involving the Seljuqs’ encroaching into Constantinople and Byzantine requesting assistance from Pope Urban II in France, set in motion a mental imagining or re-imagining of Muslims as the enemies of God who had to be fought. The four surviving accounts of Urban’s speech each present a distinctly different version of what his speech entailed, but the build-up of anti-Muslim rhetoric is unmistakable. He presented a city of Jerusalem under threat of a ‘wicked’ race who partake in ‘abominable’ practices. Crusade propagandists from Pope Urban II’s speech in Clermont in 1095 to further crusades in subsequent decades produced the image of the Muslim as a godless defiler of Christian sanctities, as a barbaric torturer of Christians, as an idol worshipper. The Othering of the Muslims had begun and became more pronounced when Muslims were outside the bounds of normative civilised society, as animals, which is illustrated in “who cut open the navels of those whom they choose to torment...”, taken from the following account of Urban’s speech:

«Пришло тяжкое известие из земель вокруг Иерусалима... о том, что народ, совершенно чуждый Богу, вторгся в земли христиан... Они либо сровняли с землёй храмы Божии, либо обратили их в рабство своим обрядам... Они вспарывали животы тем, кого выбирали для мучений... те лежат на земле с вываленными наружу внутренностями... Что скажу я об ужасном надругательстве над женщинами? На ком лежит долг отомстить за это, если не на вас?.. Отправляйтесь в путь к Святому Гробу, освободите эту землю и сами владейте ею, ибо та земля, как говорит Писание, течёт молоком и мёдом... Идите этим путём во оставление ваших грехов, уверенные в неувядающей славе Царства небесного». Когда папа Урбан произнёс эти слова... все в один голос закричали: Deus vult! Deus vult! — «Так хочет Бог! Так хочет Бог!»92

“A grave report has come from the lands around Jerusalem ...that a race absolutely alien to God...has invaded the land of the Christians...They have either razed the churches of God to the ground or enslaved them to their own rites...They cut open the navels of those whom they choose to torment...them as they lie on the ground with all their entrails out.... What can I say of the appalling violation of women? On whom does the task lie of avenging this, if not on you?...Take the road to the Holy Sepulchre, rescue that land and rule over it yourselves, for that land, as scripture says, floweth with milk and honey...Take this road for the remission of your sins, assured of the unfading glory of the kingdom of heaven.’ When Pope Urban had said these things...everyone shouted in unison: Deus vult! Deus vult!, ‘God wills it! God wills it!’”92

Поэтому пропаганда играла существенную роль в подготовке крестовых походов. Речь папы Урбана II использовала крайне провокационные образы, чтобы вызвать моральное возмущение, и наиболее заметным в его обращении было инакомыслие по отношению к мусульманам, которое он связывал с идеей разорения христианских святынь. Именно проповедь о варварском отношении к другим христианам сформировала представление слушателей о том, кто такие мусульмане. Хотя систематических гонений на христиан со стороны мусульман Святой Земли не было, речь папы Урбана II оказалась достаточно действенной, чтобы вызвать массовый страстный отклик на призыв.

Propaganda therefore played an essential part in the build-up to the crusades. Pope Urban II’s speech used highly inflammatory imagery to provoke moral outrage and what was most prominent in his address was the Otherising of Muslims and he connected that to the idea of despoiling of Christian sites. It was what he preached of the barbarity towards other Christians that came to inform his audience about who the Muslims were. Though there had been no systematic persecution of Christians by the Muslims of the Holy Land, Pope Urban II’s speech did enough to generate a mass passionate response to the appeal.

Жестокость, проявленная позднее при осаде Антиохии и взятии Иерусалима, была следствием совокупности факторов: трёхлетнего похода, религиозного фанатизма и безоговорочного противопоставления себя мусульманам как «чужим». Крестоносцы развязали невыразимую жестокость и стремились очистить Святой город от неверных – мусульман и иудеев.

The savagery later unleashed in the siege of Antioch and the capture of Jerusalem was a combination of factors including the three-year march, religious fervour and an uncompromising Othering levelled against the Muslims. The Crusaders unleashed an unspeakable savagery and sought to purge the Holy City of unbelievers – Muslims and Jews.

Жителей города обезглавливали, пронзали стрелами, сбрасывали с башен, пытали и сжигали заживо. Группы, которые сдались, также предавали смерти, и женщин с детьми не щадили. Крестоносцы «выхватывали младенцев за ступни из рук матерей или из колыбелей и разбивали их о стены или ломали им шеи». Это безумное пиршество разрушения отчасти было следствием очень негативных, хотя и ложных, историй, которые рассказывали о мусульманах в Святой земле. Один очевидец сказал: «Никто никогда не видел и не слышал о такой резне язычников, ибо их сжигали на кострах, подобных пирамидам»93. Процесс дегуманизации во многом объясняет ту дикую жестокость, которая обрушилась на безоружных мусульманских гражданских лиц. До призыва папы Урбана II крестоносцы не сталкивались с мусульманами, а отсутствие человеческих контактов в любой ситуации делало невозможным эффективное восприятие точки зрения другого. В пропаганде крестовых походов мусульмане предстали воплощением каждого стереотипа об инаковом враге.

The inhabitants of the city were beheaded, pierced by arrows, plunged from towers, tortured and burned to death. Groups who had surrendered were also put to death, and women and children were not spared. The Crusaders “seized infants by the soles of their feet from their mothers’ laps or their cradles and dashed them against walls or broke their necks”. The brutal orgy of destruction was a result, in part, of the very negative though untrue stories told about Muslims in the Holy Land. One eyewitness said, “No one has ever seen or heard of such a slaughter of the pagans, for they were burned on pyres like pyramids.”93 The process of dehumanisation goes a long way in explaining the savage cruelty unleashed onto unarmed Muslim civilians. The Crusaders had not been exposed to Muslims prior to the appeal of Pope Urban II and the void of human interactions would in any situation disallow effective perspective taking. Muslims emerged in Crusade propaganda as every stereotype of an Othered enemy.

В испанской инквизиции в XVI веке мусульман изображали как «сарацин», «агарян» и «агарянских зверей». В габсбургской империи XVI века мусульман-турок называли «ужасными турками» и представляли как недочеловеческого врага. Испанцы описывали мавров как жадных и садистских. В официальных документах морисков регулярно называли «чумой», «мором», «лихорадкой», «чумной ордой» или «зверями» и «гадюками» внутри «лона Испании». Такой язык использовался в полемических текстах, в текстах, написанных в поддержку изгнания мусульман. Один из авторов, бывший проповедник из Валенсии, Фонсека писал, что «измена и дурные обычаи» морисков передавались через их «испорченную кровь и материнское молоко».94

In the Spanish Inquisition during the sixteenth century, Muslims were depicted as ‘Saracens’, ‘Hagarenes’ and ‘Hagarene beasts’. In the sixteenth-century Hapsburg Empire, Muslim Turks were portrayed as “terrible Turk” and as a subhuman enemy. Spaniards described the Moors as greedy and sadistic. In official documents, the Moriscos were routinely referred to as a “pestilence,” a “plague,” a “fever,” a “pestilential horde,” or “beasts” or “vipers” within the “bosom of Spain.” This was the kind of language used in polemic texts, in texts written in support of the expulsion of Muslims. One of them, a former preacher in Valencia, Fonseca wrote how the “treason and bad customs” of the Moriscos were inherited in their “corrupted blood and their mother’s milk.”94

Концепция «инакости» (othering) и дегуманизации имеет центральное значение для понимания идеологии, лежавшей в основе геноцида мусульман в Боснии (1992–1995). Эта концепция важна и для понимания образа мыслей новозеландского стрелка из мечети Брентона Тарранта, совершившего теракт в Крайстчерче в 2019 году, в результате которого погибли 50 мусульман, молившихся в мечети «Аль-Нур» и в Исламском центре Линвуд. В манифесте Тарранта отчётливо выражено укоренившееся ощущение «инакости» мусульман. Многое связывает организатора боснийского геноцида Радована Караджича и Тарранта. Радован Караджич печально известен тем, что называл боснийских мусульман отбросами, предателями и паразитами, которых необходимо уничтожить. По словам Бильяны Плавшич, заместителя Караджича, «это был [сербский] генетически деформированный материал, который принял ислам».95

The concept of Othering and dehumanisation is central to understanding the ideology behind the genocide of Muslims in Bosnia (1992-95). This concept is critical in understanding the mindset of the New Zealand mosque gunman Brenton Tarrant, who carried out the Christchurch terror attack which claimed the lives of 50 Muslims praying at the Al Noor Mosque and the Linwood Islamic Centre in 2019. There existed an entrenched sense of othering of Muslims in Tarrant’s manifesto. There is much that connects the mastermind of the Bosnian genocide, Radovan Karadžić and Tarrant. Radovan Karadžić was infamous in describing Bosnian Muslims as filth, as traitors and vermin that needed to be annihilated. In the words of Biljana Plavsić, Karadžić’s deputy, “It was [Serb] genetically deformed material that embraced Islam.”95

Параллели с дегуманизацией евреев в период Холокоста слишком очевидны. Мусульман лишали всякой человеческой ценности, их представляли чуждыми, низшими и отвратительными. Отношение к их мусульманским соседям постепенно менялось. Любые невинные проявления соседской приветливости теперь вызывали подозрение; мусульманин, оказавшийся в поле зрения, претерпевал метаморфозу в сознании боснийско-сербских преступников. Процесс дегуманизации осуществлялся посредством согласованных усилий по инаковости боснийских мусульман, предпринимавшихся политическими, религиозными и интеллектуальными течениями сербской элиты, а затем закреплялся в средствах массовой информации. Поляризующая пропаганда стала господствующей нотой сербских и боснийско-сербских СМИ, которые представляли своих жертв как «других».

The parallels with the dehumanising of Jews in the Holocaust are all too similar. Muslims were stripped of all human value and rendered alien, inferior and hideous. This attitude towards their Muslim neighbours slowly transformed. Any innocent neighbourly pleasantries were now suspect, the Muslim in the frame underwent a metamorphosis in the mind of Bosnian Serb perpetrators. The process of dehumanisation was implemented through a concerted effort of Othering the Bosnian Muslims by political, religious and intellectual strands of the Serb elite, and then normalised in the media. Polarising propaganda became the flavour of the day for Serbian and Bosnian Serb media to Otherise their victims.

В одном ужасающем случае, который показывает, насколько далеко может зайти инаковость как процесс оправдания насилия, речь идёт об осаде Сараева. Государственное телевидение Белграда транслировало ложную историю, призванную разжечь ненависть и оправдать осаду, включая такую фразу: «Мусульманские экстремисты придумали самый ужасающий в мире способ пытать людей. Прошлой ночью они скормили сербских детей львам в зоопарке „Пионирска долина“ в городе».96

In one horrifying case which reflects the extent of Othering as a process to legitimise violence is the siege of Sarajevo. The state-run Belgrade TV aired a false story intended to fuel hatred and justify the siege, including the line: “Muslim extremists have come up with the most horrifying way in the world of torturing people. Last night they fed the Serb children to the lions in the city’s ‘Pionirska Dolina’ zoo.”96

Об этом сообщили в вечерних новостях, их посмотрели несколько миллионов зрителей. Исполнителей убедили в том, что уничтожение мусульманского народа является необходимой работой, которую требует государство, и что их собственная свобода и безопасность поставлены под угрозу присутствием мусульманских «захватчиков». Процесс «инаковости» был завершён.

This was reported on the evening news and was watched by several million viewers. The perpetrators were led to think that the annihilation of the Muslim people was necessary work demanded of the State and that their own freedom and security was compromised by the presence of Muslim “invaders”. The process of Othering was complete.

В перехваченном разговоре с близким соратником в октябре 1991 года Караджич дал понять:

In an intercepted conversation with a close associate from October 1991, Karadžić made clear:

«Мусульмане исчезнут, этот народ исчезнет с лица земли, если они начнут [сейчас]. Наше предложение было их единственным шансом. Они будут по горло в крови, и мусульманский народ [в Боснии и Герцеговине] исчезнет. Всего через пару дней Сараево будет стерто с лица земли, погибнут пятьсот тысяч человек; через месяц мусульмане в БиГ будут полностью уничтожены.»97

“Muslims will disappear, that people will disappear from the face of the earth if they start now. Our offer was their only chance. They will be up to their necks in blood and the Muslim people [in BiH] would disappear. In just a couple of days, Sarajevo will be gone and there will be five hundred thousand dead, in one month Muslims will be annihilated in BiH.”97

Караджич выступал против идеологии «братства и единства» и смешения общин, и вместо этого допускал, чтобы риторика жертвенности задавала рамки сербского ответа.

Karadžić spoke against an ideology of “brotherhood and unity” and the mixing of communities, and instead allowed a discourse of victimhood to frame the Serbian response.

Он выбирал примеры страданий сербов от рук османов и выстраивал из них повествование о травмировании собственного народа. Он играл на создании страха перед мусульманами, страха перед Другим, что связывало боснийско-сербских исполнителей с их геноцидом. В своём признании вины перед Международным трибуналом по бывшей Югославии Бильяна Плавшич объяснила:

He picked out examples of Serb suffering at the hands of the Ottomans and wove a narrative of traumatisation of his own people. He played on generating a fear of the Muslims, a fear of the Other, which connected the Bosnia Serb perpetrators in their genocide. In Biljana Plavsić’s guilty plea before the ICTY, she explained:

«В то время я легко убеждал себя, что речь идёт о выживании и самообороне. На деле это было нечто большее. Наше руководство, неотъемлемой частью которого я был, вело действия, которые стали жертвами бесчисленного множества невинных людей. Объяснения самообороной и стремлением выжить не дают никакого оправдания. К концу, как говорили даже среди нашего собственного народа, мы в этой войне утратили благородство характера. Напрашиваются очевидные вопросы: если эта истина теперь очевидна, почему я не увидел её раньше? И как наши лидеры и те, кто пошёл за ними, могли совершать такие поступки? Ответ на оба вопроса, как я полагаю, — страх, ослепляющий страх, который перерос в одержимость, особенно у тех из нас, для кого Вторая мировая война была живой памятью, — страх, что сербы больше никогда не допустят, чтобы стать жертвами. В этом мы, руководство, нарушили самый базовый долг каждого человека — долг сдерживать себя и уважать человеческое достоинство других. Мы были полны решимости сделать всё необходимое, чтобы победить».98

“At the time, I easily convinced myself that this was a matter of survival and self-defence. In fact, it was more. Our leadership, of which I was a necessary part, led an effort which victimised countless innocent people. Explanations of self-defence and survival offer no justification. By the end, it was said, even among our own people, that in this war we had lost our nobility of character. The obvious questions become: if this truth is now self-evident, why did I not see it earlier? And how could our leaders and those who followed have committed such acts? The answer to both questions is, I believe, fear, a blinding fear that led to an obsession, especially for those of us for whom the Second World War was a living memory, that Serbs would never again allow themselves to become victims. In this, we in the leadership violated the most basic duty of every human being, the duty to restrain oneself and to respect the human dignity of others. We were committed to do whatever was necessary to prevail.”98

Чтобы добиться целей сербского государства к западу от Дрины, боснийские сербы сочли необходимым отделить себя от мусульманского населения, и они полагали, что это означает истребление этих мусульман. Такое предприятие не могло бы быть осуществлено без предварительной дегуманизации мусульманского населения настолько, что исполнители перестали бы видеть в них людей, а видели бы грызунов, которых нужно убить. Караджич несёт ответственность за внедрение государственной программы дегуманизации, которая и сегодня служит вдохновением для крайне правых националистов.

To achieve the goals of a Serb state west of Drina, Bosnian Serbs deemed it necessary to separate themselves from the Muslim population and they believed this meant the extermination of those Muslims. Such an undertaking could not be possible without first dehumanising the Muslim population to such an extent that perpetrators would no longer see them as human beings, but as rodents that needed to be killed. Karadžić is responsible for putting in place a state-run program of dehumanisation that serves as inspiration for far-right nationalists today.

Убийца из Крайстчерча Брентон Таррант во многом черпал вдохновение у осуждённого военного преступника Радована Караджича. По пути к своей бойне Таррант включил сербскую националистическую песню, в которой прославляется Радован Караджич и содержится призыв возглавить сербов. Песня также превозносит сербских бойцов и призывает к убийству турок, которыми крайние сербские националисты называют боснийских мусульман. В манифесте Таррanta «Великая замена» говорится, что мотивом его нападения было сеяние страха, и содержится призыв к убийству мусульман в Европе. В нём есть угроза туркам, которых он называет дегуманизирующим словом «тараканы»: «Но если вы попытаетесь жить на европейских землях, где угодно к западу от Босфора, мы убьём вас и выгоним вас, тараканов, с наших земель».99

Christchurch gunman Brenton Tarrant drew much inspiration from the convicted war criminal Radovan Karadžić. En route to his killing spree, Tarrant played a Serbian nationalist song in which Radovan Karadzic is glorified and called on to lead Serbs. The song further glorifies Serbian fighters and calls for the killing of Turks who hard-line Serb nationalists use to refer to Bosnian Muslims. Tarrant’s manifesto ‘The Great Replacement’ describes that the motive for his attack was to create fear and calls for the killing of Muslims in Europe. It threatens Turks, referring to them with the dehumanising “roaches”: “But if you attempt to live in European lands, anywhere west of the Bosphorus. We will kill you and drive you roaches from our lands.”99

Таррант ссылался на речь папы Урбана II о Первом крестовом походе, в которой мусульман представляют варварами, язычниками и осквернителями святынь Бога. Образ мусульман как «других», представленный в речи папы Урбана II, нашёл отклик у его слушателей. Утверждения были не только ложными: образ турка-«другого», который принадлежал к иной вере, говорил на ином языке и молился иному Богу, подтолкнул к резне Первого крестового похода. Процесс «инаковости» мусульман начался тогда и возвращается здесь, в обращении Тарранта «К христианам».

Tarrant cited Pope Urban II’s First Crusade speech in which Muslims are presented as barbarians, heathen, and despoilers of the sanctities of God. The Othering of Muslims as presented in Pope Urban II’s speech struck a chord with his audience. Not only were the allegations false, but the image of a Turkish Other who belonged to a different faith, spoke a different language and who prayed to a different God spurred the carnage of the First Crusade. The Othering of the Muslims had begun, and returns here with Tarrant’s address “To Christians”:

«Люди, достойные славы, люди, благословлённые Богом Нашим, стонут и падают под тяжестью этих надругательств и самых позорных унижений. Род избранных терпит неслыханные гонения, а нечестивый род сарацин не щадит ни дев Господних, ни коллегий священников. Они давят слабых и стариков, отнимают детей у матерей, чтобы те среди варваров забыли имя Бога. Этот развращённый народ осквернает странноприимные дома… Храм Господень обращаются как с преступником, а украшения святилища расхищают. СПРОСИТЕ СЕБЯ: ЧТО БЫ СДЕЛАЛ ПАПА УРБАН II?» Таррант далее предлагал «Европу для европейцев»:

“The people worthy of glory, the people blessed by God Our Lord, moan and fall under the weight of these outrages and most shameful humiliations. The race of the elect suffers outrageous persecutions, and the impious race of the Saracens respects neither the virgins of the Lord nor the colleges of priests. They run over the weak and the elderly, they seize the children from their mothers so that they might forget, among the barbarians, the name of God. That perverse nation profanes the hospices … The temple of the Lord is treated like a criminal and the ornaments of the sanctuary are robbed. ASK YOURSELF, WHAT WOULD POPE URBAN II DO?” Tarrant further proposed a “Europe for Europeans”:

«Захватчиков необходимо вывести с европейской земли, независимо от того, откуда и когда они пришли. Цыгане, африканцы, индийцы, турки, семиты или другие. Если они не из нашего народа, но живут на наших землях, их необходимо вывести. Куда их вывезут, нас не касается и не является нашей ответственностью. Наши земли не являются их домом, они могут вернуться в свои страны или основать свою родину в другом месте. Но они не будут занимать нашу землю. Каким образом их выведут, не важно: мирно, силой, добровольно, насильственно или дипломатическим путём. Их необходимо вывести.»

“The invaders must be removed from European soil, regardless from where they came or when they came. Roma, African, Indian, Turkish, Semitic or other. If they are not of our people, but live in our lands, they must be removed. Where they are removed to is not our concern, or responsibility. Our lands are not their home, they can return to their own lands or found their homelands elsewhere. But they will not occupy our soil. How they are removed is irrelevant, peacefully, forcefully, happily, violently or diplomatically. They must be removed.

Пока эти захватчики не будут возвращены на земли своих народов, Европа не обладает подлинным суверенитетом, и любой, независимо от своей этнической принадлежности или вероисповедания, может называть Европу своей.

Until these interlopers are repatriated to their people’s lands, then Europe has no true sovereignty, and anyone, no matter their ethnicity or beliefs can call Europe their own.

«УБЕРИТЕ ЗАХВАТЧИКОВ, ВЕРНИТЕ ЕВРОПУ!»100

REMOVE THE INVADERS, RETAKE EUROPE”100

В. Э. Дюбуа задаёт нам вопрос в первых строках «Душ чёрного народа»: «Каково это — быть проблемой?» Этот вопрос бросает вызов эмоциональной отстранённости, при которой тот, кто не был и не является «проблемой», не способен понять «проблемное» самоописание многих, о ком говорил Дюбуа. 17 июля 2014 года 43-летний Эрик Гарнер был убит удушающим приёмом, который применил сотрудник полицейского департамента Нью-Йорка; при этом он не менее одиннадцати раз повторил: «Я не могу дышать». Когда Гарнер поднял руки, протестуя против своей невиновности перед полицейскими, с которыми столкнулся, он не был физически неподвижен. Его поза означала попытку создать пространство между ним и полицейскими. Он чувствовал угрозу своему пространству и ощущал себя униженным. Активисты стремились к «метонимизации» гибели 43-летнего мужчины, используя символический код поднятых рук как заявления о невиновности, как способ поставить себя на место Гарнера и тем самым символически создать новое пространство. Три слова, произнесённые Гарнером, «Я не могу дышать», возглавили список самых заметных цитат 2014 года по версии «Йельской книги цитат»102. Однако именно первое из его слов, простое, но исключительно выразительное местоимение «я», побуждает нас через рассмотрение целого ряда воображаемых интонаций перенять перспективу Эрика Гарнера. Как описывает Циммер (2014): «Произнести слова “Я не могу дышать”, окружённым тысячами других людей, делающих то же самое, — это акт глубокой эмпатии и солидарности. Эмпатия возникает из мгновенного вхождения в образ Эрика Гарнера в тот миг, когда из него выдавливали жизнь. Это своего рода риторическая дань — занять его субъектную позицию, принимая местоимение “я” и повторяя слова, которые он беспомощно повторял одиннадцать раз»103. Воспоминания о словах, подобные пению популярных песен умерших артистов или произнесению слов во время паломнических обрядов либо поминальных церемоний, — все они содержат ощущение эмпатической солидарности через подражание.

W. E. Dubois questions us in the opening lines of Souls of Black Folk, ‘How does it feel to be a problem?’101 His question challenges an emotional disengagement whereby one who is not and has not been a ‘problem’ could not understand the ‘problematic’ self-description of the many whom Dubois was intending. On July 17 2014, 43-year-old Eric Garner was killed in a chokehold by a New York City Police Department officer, whilst having repeated “I can’t breathe” at least eleven times. Garner was not physically still when he held up his hands, protesting his innocence to the NY police officers who encountered him. His positioning was one of trying to create space between him and the officers. He felt threatened within his space and violated. Activists sought to ‘metonymise’ the 43-year-old’s killing, using the symbolic code of holding up of hands as a declaration of innocence, as a way of placing themselves in the frame of Garner and thus symbolically creating new space. The three words spoken by Garner, “I can’t breathe” topped the list of the most notable quotations of 2014 according to the Yale Book of Quotations.102 But it is the first of his words, it is the simple but highly evocative pronoun “I” which draws us, through a consideration of a range of imagined tones to a perspective-taking with Eric Garner. As Zimmer (2014) describes, “To intone the words “I can’t breathe,” surrounded by thousands of others doing the same, is an act of intense empathy and solidarity. The empathy comes from momentarily stepping into the persona of Eric Garner at that instant the life was being choked out of him. It is a kind of rhetorical tribute to inhabit his subject position, taking on the pronoun “I” and repeating the words he helplessly repeated eleven times.”103 Words reminisced, like the singing of popular songs of deceased artists or the chanting of words during pilgrimage rituals, or during memorials, all contain a sense of empathic solidarity through mimicry.

Фотографии жертв линчевания, сделанные до и после расправы, создавали извращённый визуальный нарратив: страх и ужас завершались унижением даже после смерти. В 1893 году казнь Чарльза Джонстона в Суэнсборо, штат Джорджия, посетили 6000 человек, а сопутствующие развлечения превращали это событие в зрелище. Такие линчевания и казни напоминали современные театральные представления, события, призванные доставлять острое удовольствие. Жертвы линчевания выставлялись на показ подобно животным в зоопарке. Фредериксон (2002), Яхода (1999) и Санта Ана (2002) показывают, что дегуманизация является необходимым условием для насилия, санкционированного культурой и/или государством; они отмечают, что дегуманизация групп означает их моральное исключение, а значит, одобрение и допустимость обращения с ними так, что отрицается их человеческое достоинство.

Pre-lynching and post-lynching pictures of victims sought to create a twisted pictorial narrative – dread and fear was altogether fulfilled with humiliation in death. 6,000 people attended the execution of Charles Johnston in Swainsboro, Georgia in 1893, an event which hosted shows as side attractions. Such lynchings and executions resemble modern theatrical entertainment, events of thrilling amusement. The victims of lynching were displayed like animal attractions. Frederickson (2002), Jahoda (1999) and Santa Ana (2002) show that dehumanization is a necessary precondition for culturally and/or state-sanctioned violence, noting that the dehumanising of groups is to morally exclude them, and thus approve and make permissible to treat then in a way that denies their humanity.

Это проявилось в трагедии Оты Бенги. Содержавшийся в Бронксовском зоопарке в Нью-Йорке в 1906 году, временами вместе с орангутангом в доме приматов, Ота стал зрелищем par excellence для публики, которая упивалась возможностью «смотреть» на свою диковинку. Толпы собирались, чтобы увидеть пигмейского мальчика. Его запирали за решёткой в клетке, чтобы на него глазели, и люди смеялись, хотя он не мог полностью понять, что они смеются не вместе с ним, а над ним.

This was seen in the tragedy of Ota Benga. Housed at the Bronx Zoo, New York, in 1906, at times with an orangutan in the Primate House, Ota became the spectacle par excellence for a population that relished in ‘seeing’ their attraction. Swarms gathered to catch a sight of the pigmy boy. He was locked behind bars in a cage to be stared at, and people would laugh, though he could not fully understand that the people were laughing not with him but at him.

Пэмела Ньюкерк, автор книги «Зрелище: Удивительная жизнь Оты Бенги» (Amistad, Нью-Йорк, 2015), в статье о своей книге описывает, как Ота Бенга стал сенсацией за одну ночь благодаря заголовку в «New York Times»: «Бушмен делит клетку с обезьянами Бронкского парка». Пол в зоопарке был усеян костями, чтобы создать впечатление, будто Ота был людоедом, хотя обычай заострять зубы был распространён среди конголезских мужчин.