«ПИО: Мы больше не видели человека, когда находили тутси в болотах. Я имею в виду человека, похожего на нас, разделяющего схожие мысли и чувства. Охота была жестокой, охотники были жестокими, жертва была жестокой — дикость завладела разумом.»158

“PIO: We no longer saw a human being when we turned up a Tutsi in the swamps. I mean a person like us, sharing similar thoughts and feelings. The hunt was savage, the hunters were savage, the prey was savage-savagery took over the mind.”158

В XIX веке нынешние Руанда и Бурунди, преимущественно христианские страны, стали колониями Германии, и новые власти основали в этих странах феодальное общество.

In the 19th century present-day Rwanda and Burundi, predominantly Christian countries, became Germany colonies, and the new powers founded a feudal society in the countries.

Состоящее из двух господствующих племён, хуту и тутси, тутсийская знать происходила от скотоводов. После того как Германия проиграла Первую мировую войну, Лига Наций передала Бельгии мандат на восточноафриканские территории Руанду и Бурунди (Руанда-Урунди), и поэтому языком правительства стал французский.

Made up of two dominant tribes, the Hutu and the Tutsi, the Tutsi nobility descended from cattle ranchers. After Germany lost the First World War, the League of Nations entrusted the East African mandate of Rwanda and Burundi (Ruanda-Urundi) to Belgium, and thus French became the language of the government.

С 1930-х годов бельгийское правительство обязало всех африканцев носить удостоверения личности с указанием их этнической принадлежности, языка и религии. Руандийцы делились на три этнические группы: хуту — 80–85%, тутси — 14–19% и тва — 1%. Как и подобает колонизаторам, проводившим политику «разделяй и властвуй», бельгийцы разобщали и маргинализировали эти группы по расовому признаку, утверждая, что тутси — превосходящая раса, у которой светлее кожа, выше рост и узкий нос, то есть более европейский облик. Хуту, напротив, считались низшими: с более тёмной кожей и меньшим ростом. Таким образом, бельгийское правительство предоставило тутси больше власти, статуса, экономических и образовательных привилегий.

From the 1930s, the Belgian government made it mandatory for all Africans to carry identity cards displaying their ethnicity, language and religion. The Rwandans were divided into three ethnic groups, 80 to 85% Hutu, 14 to 19% Tutsi and 1% Twa. As colonisers do, practising a divide and rule policy, the Belgian separated and marginalised the groups along racial lines determining that the Tutsi were a superior race who had lighter skin, were taller and had thin noses – a more European type look. The Hutu on the other hand were held to be inferior, with darker skin and shorter statures. The Belgium government thus granted more power, status, economic and educational privileges to the Tutsis.

Мусульмане Руанды составляли лишь очень небольшую долю населения страны и на протяжении долгого времени терпели на себе основную тяжесть негативной пропаганды, которая привела ко многочисленным случаям дискриминации. Мусульман называли пренебрежительными терминами «Умуswахили», производными от того, что многие мусульмане предыдущих поколений говорили на суахили. Учителя также предпринимали попытки обратить мусульманских детей в христианство, и если кто-либо из них сопротивлялся, ему чинили препятствия и ограничивали возможности продолжения образования. Многие мусульманские родители, опасавшиеся подобных попыток обращения, решали не отдавать детей в школу и вместо этого записывали их в медресе. Это имело долгосрочные последствия, поскольку мусульмане оставались маргинальной группой с незначительным влиянием на политическую жизнь.

Muslims in Rwanda only represented a very small proportion of the country’s inhabitants and had long suffered the brunt of a negative propaganda, which had led to many cases of discrimination. Muslims were referred to by the disparaging terms “Umuswahili” derived from the fact that many Muslims in earlier generations had spoken Swahili. There were also attempts by teachers to convert Muslim children to Christianity, and if any resisted they faced preventions and restrictions in furthering their education. Many Muslim parents who feared such conversion attempts opted to not send their children to school and to enrol them instead into madrasas. This had long term effects since Muslims would remain as a marginal group with little influence in political life.

6 апреля 1994 года самолёт, на борту которого находились покойные президенты Руанды Хабьяримана и Бурунди Нтарьямира, был сбит над международным аэропортом Канombe в Кигали.

On April 6, 1994, a plane carrying home the late Presidents Habyarimana of Rwanda and Ntaryamira of Burundi was shot down above the Kanombe International Airport in Kigali.

Крушение было приписано хуту повстанцам тутси, а дальше последовало спорадическое нарастание ненависти и жажды мести. Это вылилось в жестокую кампанию убийств и насилия, которая распространилась из столицы на всю остальную страну.

The crash was blamed by Hutus on Tutsi rebels and what transpired was a sporadic festering of hate and revenge. This culminated in a savage campaign of murder and violence which spread from the capital to the rest of the country.

Из-за крайне интенсивной программы деиндивидуализации (дегуманизации) тутсийского населения большая часть насилия совершалась между соседями, мужьями и жёнами, духовенством и прихожанами, учителями и учениками. Хуту-ополченцы, интерахамве, прибегали к тому, что забивали до смерти мачете мужчин и женщин, с которыми выросли, которые посещали те же церкви и школы, говорили на том же языке и даже вступали в смешанные браки.

Due to a very intense program of dehumanisation of the Tutsi population, much of the violence was carried out between neighbour and neighbour, husband and wife, clergy and congregation, teacher and students. Hutu militia, the interhamwe, resorted to hacking to death men and women they had grown up with, who attended the same churches, the same schools, spoke the same language and even intermarried.

Кампания по инаковости тутси вынашивалась и распространялась через школы, СМИ и политическую риторику, побуждая вооружённую молодёжь открыто убивать. Убийцы заставляли других делать то же самое, выкрикивая лозунги «убей или умри», то есть «убей или будешь убит», и соблазняя их обещаниями пищи, денег и наследства в виде земли, принадлежавшей тутси, которых они убивали.

The campaign of Otherising the Tutsis was fermented and disseminated through schools, media and in political rhetoric, inspiring armed youth to kill openly. The murderers would force others to do the same, evoking slogans of “do or die”, meaning kill or get killed, enticing them with promises of food, money and an inheritance of land belonging to the Tutsis they kill.

Многие из тех, кто сами не убивали других, сговаривались с убийцами, выдавая места укрытия тутси. Хотя некоторые вспышки насилия носили спорадический характер, многие высокопоставленные тутси-политики и бизнесмены также были замешаны в распространении ядовитой антихуту пропаганды. Страна, лишённая национального или действенного общинного руководства, превратилась в ужасающее поле смерти; ограничения на передвижение мешали свободному перемещению, а небезопасность была повсеместной.

Many who did not physically kill others, colluded with murderers to reveal Tutsi hiding places. Though some of the violent outbursts were sporadic events, many high-level Tutsi politicians and businessmen were also implicated in the festering of virulent anti-Hutu propaganda. The country, without national or effective community leadership, degenerated into a horrendous killing field, travel restrictions prevented free movement and insecurity was rife.

То, что произошло в Руанде в 1994 году, было бесчеловечностью человека по отношению к человеку, при которой всякая мораль была приостановлена. Дегуманизация происходит тогда, когда одни люди исключают других людей из нравственного порядка человечества. В глазах виновников такие люди теряют статус, который связывает их с человеческим родом. Тутси клеймили «испорченной идентичностью», состоянием небытия, называли «вещами», «тараканами», «животными», и страна скатилась к дикой волне убийств. Тот же процесс дегуманизации был и при изнасиловании Нанкина в 1937 году. Холокост начинался точно так же – через разветвлённую систему пропаганды, которая проникала в средства массовой информации и школы. Линчевания чернокожих в Америке были вызваны культурой клеймения черных как «ниггеров». Аналогично, ярлык «гуки» использовался для того, чтобы обособить вьетнамцев в резне в Ми Лай, в ходе которой американские солдаты убили сотни вьетнамских мирных жителей. Об этом Марк Бейкер предлагает нам леденящую душу точку зрения: «Мне нравилось стрелять и убивать. Меня буквально возбуждало, когда я видел, как убивают гука. Когда же ранили солдата, даже если я его не знал… это меня задевало. Солдат был настоящим. А если убивали гука, это было так, как если бы я вышел сюда и раздавил таракана».159 Гленн Грей вспоминает эпизод из Второй мировой войны:

What transpired in Rwanda in 1994 was man’s inhumanity to man wherein all morality was suspended. Dehumanisation occurs when some human beings exclude other human beings from the moral order of humanity. In the eyes of perpetrators such human beings lose the status that holds them together with the human race. The Tutsi were castigated with a “spoiled identity”, a state of nothingness, as “things”, “cockroaches”, as “animals” and the country descended into a savage outbreak of murder. This same process of dehumanisation existed in the rape of Nanking in 1937. The Holocaust began the same way – through an elaborate series of propaganda which featured in media and schools. The lynchings of black people in America was precipitated by a culture of stigmatising blacks as “niggers”. Similarly, the label of “gooks” was used to Otherise the Vietnamese in the My Lai massacre in which hundreds of Vietnamese civilians were killed by American soldiers. About this, Mark Baker offers us a haunting perspective: “I enjoyed the shooting and the killing. I was literally turned on when I saw a gook get shot. When a GI got shot, even if I didn’t know him…that would bother me. A GI was real. But if a gook got killed, it was like me going out here and stepping on a roach.”159 Glenn Gray recounts an incident from World War II:

«Когда японского солдата «выкурили» из его укрытия далеко за линией боевых действий, [отряд, состоявший из относительно необстрелянных солдат, отдыхал и шутил. Но они схватили винтовки и стали использовать его как живую мишень, пока он в отчаянии метался по поляне в поисках спасения. Солдатам его движения показались невероятно забавными, и смех мешал им быстро покончить с несчастным. Наконец им всё же удалось его убить, и этот случай поднял настроение всему взводу, дав им тему для разговоров и шуток на несколько дней вперёд. Рассказывая эту историю... ветеран подчеркнул сходство вражеского солдата с животным. Никто из американских солдат, судя по всему, никогда не задумывался о том, что у него могли быть человеческие чувства — страх и желание остаться в живых.»160

“When a Japanese soldier was “flushed” from his hiding place well behind the lines of combat, “the unit, made up of relatively green troops, was resting and joking. But they seized their rifles and began using him as a live target while he dashed frantically around the clearing in search of safety. The soldiers found his movements uproariously funny and were prevented by their laughter from making early end of the unfortunate man. Finally, however, they succeeded in killing him, and the incident cheered the whole platoon, giving them something to talk and joke about for days afterward. In relating this story...the veteran emphasized the similarity of the enemy soldier to an animal. None of the American soldiers apparently ever considered that he may have had human feelings of fear and the wish to be spared.”160

Limbardo пишет, что «вчерашние „узкоглазые“ стали сегодняшними „хаджи“ и „полотенечными головами“ в войне в Ираке, поскольку новый корпус солдат унижает этих граждан и военнослужащих, которые выглядят иначе. Он цитирует сержанта Мейлу: „Ты просто стараешься не думать о том, что они человеческие существа, и видишь в них врагов… Ты называешь их „хаджи“, понимаешь. Ты делаешь всё, что облегчает убийство и жестокое обращение с ними“».161

Limbardo writes that “Yesterday’s “gooks” have become today’s “hajis and “towel heads” in the Iraq War as a new corps of soldiers derogates these different-looking citizens and soldiers. He cites Sergeant Mejla: “You just sort of try to block out the act that they’re human beings and see them as enemies…You call them ‘hajis. you know. You do all the things that make it easier to deal with killing them and mistreating them.”161

Знаменитые Стэнфордские эксперименты и эксперименты Альберта Бандуры были направлены на то, чтобы продемонстрировать силу дегуманизирующих ярлыков в формировании культуры «инаковости», которая ведёт к причинению вреда другим. Исследователи показали, что дегуманизация других с помощью карикатур и ярлыков лишала их человеческих качеств. И наоборот, их исследования также показали, что позитивное обозначение способствовало формированию большего уважения к людям.

The famous Stanford experiments and those conducted by Albert Bandura sought to demonstrate the power of dehumanising labels to generate a culture of Otherness which would lead to harming of others. The researchers showed that dehumanising others with caricatures and labels divested others of human qualities. Conversely, their research also showed that positive labelling had the effect of enhancing a greater respect towards people.

Архетипы террориста или ненадёжного врага, созданные визуальной пропагандой нацистской Германии в отношении евреев, или медийные изображения арабов, на которые указывают Шахин и другие авторы, порождают представление об опасном «они» — как о «чужаках» и «враждебных». Многократное использование таких образов вместе с негативными медийными нарративами создаёт общественную паранойю в отношении женщины в никабе или мужчины с густой бородой.

The archetypes of terrorist or untrustworthy enemy created by visual propaganda in Nazi Germany of Jews or the media portrayals of Arabs that Shaheen and others point out generates an idea of a dangerous “them”, as “outsiders” and “hostile”. The repeated use of such images together with negative media narratives creates a societal paranoia about the burqa attired woman or the heavily bearded man.

В весьма тяжёлом по содержанию труде Жана Хацфельда о геноциде в Руанде, состоящем в основном из свидетельств самих исполнителей, мы читаем жуткие рассказы людей, которые в подробностях описывают события геноцида, в которых с предельной ясностью проявляются процессы инакомыслия и дегуманизации.

In Jean Hatzfeld’s very harrowing account of the Rwandan genocide, made up largely of testimonials by perpetrators we come to read grizzly accounts of human beings who describe in graphic detail the events of the genocide in which the processes of Othering and dehumanisation are made plain:

«ЖОЗЕФ-ЖЕЛАНИЕ: Тот, кто бросался вперёд с мачете в руке, больше ничего не слушал. Он забыл всё, прежде всего свой уровень интеллекта. Делать одно и то же каждый день означало, что нам не нужно было думать о том, что мы делаем. Мы выходили и возвращались, не имея ни единой мысли. Мы охотились, потому что так было заведено на тот день, и так до конца дня. Наши руки правили нашими головами; во всяком случае, головы уже не имели права голоса». «ФЮЛЬЖАНС: Мы становились всё более жестокими, всё более спокойными, всё более кровожадными. Но мы не замечали, что становимся всё более убийцами. Чем больше мы рубили, тем более детской игрой становилось рубить, если можно так выразиться. Вечером можно было встретить коллегу. Для некоторых это превратилось в развлечение: они окликали тебя: “Ты, друг мой, купи мне Примус, или я раскрою тебе череп, потому что у меня теперь к этому вкус!” Но для многих это было просто окончанием долгого дня. Мы перестали думать об обязанностях или выгодах – мы думали только о том, чтобы продолжать начатое. Во всяком случае, оно держало нас так крепко, что мы не могли задуматься о его влиянии на нас».

“JOSEPH-DESIRE: The one who rushed off machete in hand, he listened to nothing anymore. He forgot everything, first of all his level of intelligence. Doing the same thing every day meant we didn’t have to think about what we were doing. We went out and came back without having a single thought. We hunted because it was the order of the day, until the day was over. Our arms ruled our heads; in any case our heads no longer had their say.” “FULGENCE: We became more and more cruel, more and more calm, more and more bloody. But we did not see that we were becoming more and more killers. The more we cut, the more cutting became child’s play if I may say so. In the evening you might meet a colleague. For a few, it turned into a treat, would call out, “You, my friend, buy me a Primus or I’ll cut open your skull, because I have a taste for that now!” But for many, it was simply that a long day had just come to an end. We stopped thinking about obligations or advantages – we thought only about continuing what we had started. In any case, it held us so tight, we could not think about its effect on us”.

Что происходило в течение недель, месяцев и лет после геноцида, и особенно в первый период, — это глубокий интерес к исламу среди христианского народа Руанды. По мере того как становились известны истории о честности и мужестве мусульман, которые отказались участвовать в убийствах и вместо этого прибегли к спасению жизней тутси, многие захотели узнать о вере, которая вдохновляла такое поведение. В статье The Washington Post от 23 сентября 2002 года под названием «Ислам привлекает многих уцелевших в геноциде в Руанде», написанной Эмили Вакс, говорится:

What transpired in the weeks, months and years following the genocide, and most particularly in the initial period was a deep interest in Islam among the Christian people of Rwanda. As the stories unfolded of the integrity and bravery of the Muslims who refused to take part in the killings and instead resorted to saving the lives of Tutsi victims, many wanted to learn about the faith that inspired such conduct. A Washington Post article from September 23, 2002, entitled ‘Islam Attracting Many Survivors of Rwanda Genocide’ by Emily Wax describes:

«После геноцида огромное число руандийцев приняли ислам. Мусульмане составляют сегодня 14 процентов от 8,2 миллиона жителей этой страны, самой католической в Африке, — вдвое больше, чем до начала убийств.»169

“Since the genocide, Rwandans have converted to Islam in huge numbers. Muslims now make up 14 percent of the 8.2 million people here in Africa’s most Catholic nation, twice as many as before the killings began.”169

Статья рассказывает о опыте руандийских христиан и мусульманского меньшинства, а также о том, как позитивные ответные действия после геноцида открыли новые пространства взаимопонимания между людьми этой страны.

The article describes the experience of Rwandan Christians with the minority Muslims and the way the positive responses following the genocide opened up new spaces of understanding between the people of that country:

Сагахуту сказал, что его отец работал в больнице, где дружил с мусульманской семьёй. Эта семья приняла Сагахуту к себе, несмотря на то, что они были хуту. «Я смотрел, как они молятся пять раз в день. Я ел вместе с ними и видел, как они живут, — сказал он. — Когда они молятся, хуту и тутси стоят в одной мечети. Никакой разницы нет. Мне нужно было это увидеть».170

“Sagahutu said his father had worked at a hospital where he was friendly with a Muslim family. They took Sagahutu in, even though they were Hutus. “I watched them pray five times a day. I ate with them and I saw how they lived,” he said. “When they pray, Hutu and Tutsi are in the same mosque. There is no difference. I needed to see that.”170