То, как мы видим себя и как представляем, что нас видят другие, влияет на нашу самоидентичность и на отношения между «я» и «другим». Это наглядно отражено в выразительном изображении под названием «The Fear Is Still Me» (см. ниже). На образе изображён звероподобный персонаж — замученный узник, надевший капюшон, который скрывает его медвежью сущность.18

How we see ourselves and how we imagine ourselves being seen has a bearing on our self-identity and on the relationship between ‘self’ and ‘other’. This is reflected visually here in an evocative image entitled ‘The Fear Is Still Me’ (see below). The image suggests a bestial persona of a tortured prisoner donning a hood that conceals his bear-like identity.18

Хотя «он не может видеть», его всё же невозможно не заметить как центральную фигуру, словно его провозглашают тюремные охранники. На изображении виден ореол. Мы задаёмся вопросом: является ли нимб, очерчивающий его фигуру, лучом фонарика сзади него, прожектором, направленным на него, или художник предлагает нам задуматься о бинарных оппозициях, в которых символы человечного и бесчеловечного существования оказываются сопоставленными. Сплочённость охранников позади него противопоставлена изоляции заключённого; их строй, напоминающий стаю, и одинокий заключённый, похожий на медведя, создают поразительную иронию. Именно раненый заключённый, похожий на медведя, был загнан на охоте, а тюремные охранники его провозглашают.

Though “he cannot see” he is very much to be seen as a centre-piece as if heralded by the prison guards. In the image, there appears a halo. We wonder whether the halo etched around him is the beam of a torch from behind him, a floodlight shining onto him or whether the artist challenges us to consider binary oppositions wherein symbols of humanised and dehumanised life become juxtaposed. The togetherness of the guards behind him is set against the isolation of the prisoner though the pack-like formation of the guards and the lone bear-like prisoner is strikingly ironic. It is the wounded bear-like prisoner who has been hunted and the prison guards herald him.

Много можно увидеть. Карикатура намекает на человека, который будто больше самого себя, хотя его выступающие ступни, возможно, отражают конечности, распухшие от побоев, и в этом заключённый выглядит неуравновешенным. Однако поскольку на его ступнях нет никаких повреждений, не могут ли они вместо этого или одновременно указывать на его весомое присутствие? Мы не видим его рук, и остаётся только представлять, какие повреждения они могли бы нести.

There is much to be seen. The cartoon suggests a larger-than-life individual though his protruding feet perhaps reflect limbs swollen by beating, and in this the prisoner appears imbalanced. Since however his feet bear no injuries might they instead or simultaneously suggest his stamped presence? We cannot see his hands however and imagine what injuries they might bear.

Потрёпанная одежда заключённого с расстёгнутыми пуговицами рубашки и молнией на брюках составляет ещё один контраст с «цивилизованным» и аккуратным обмундированием тюремных охранников. То, что заключённый закрыт капюшоном, указывает на утрату самоидентичности. Однако вместо предполагаемых страха, тревоги и боли медвежьеподобный капюшон передаёт вызов и силу.

The scruffy clothes of the prisoner with shirt buttons and trouser zip undone are a further contrast to the ‘civilised’ and neat attire of the prison guards. The fact that the prisoner is hooded reveals a lack of self-identity. Though, in place of his assumed fear, worry and pain, the bear-like hood projects defiance and strength.

Несомненно, мусульмане постоянно сталкиваются с потоком публикаций в прессе, которые порочат их веру или других мусульман. Это постоянное выделение в категорию «чужих» усиливает тревогу и формирует то, как мы сами видим себя как народ, в значительной мере определяемый через насилие. Устойчивы мотивы варварства и отсталости, образы женщин в хиджабе или никабе, поданные в рамках нарратива страха и неизвестного. Батлер отмечает, что «рамки, через которые мы воспринимаем или, напротив, не воспринимаем жизни других как утраченные или поврежденные (потенциально утрачиваемые или ранимые), политически насыщены. Сами эти рамки – это операции власти. Они не определяют в одностороннем порядке условия появления, но их цель тем не менее – ограничить саму сферу появления».19

Undoubtedly, Muslims face a constant barrage of press reports that vilify their faith or other Muslims. This constant othering heightens anxieties and comes to shape the way we see ourselves as a people largely defined through violence. Motifs of barbarity, backwardness, images of women in hijab or burqa framed around narratives of fear and the unknown are commonplace. Butler notes that ‘the frames through which we apprehend or, indeed, fail to apprehend the lives of others as lost or injured (lose-able or injurable) are politically saturated. They are themselves operations of power. They do not unilaterally decide the conditions of appearance, but their aim is nevertheless to delimit the sphere of appearance itself.’19

Тьюдор (2011) приводит следующий пример, чтобы показать, что отношение к другим людям и восприятие их существенно влияют на сочувственный или эмпатический взгляд на мир. Предостерегая против обобщений, он пишет:

Tudor (2011) strikes the following example to reflect how attitudes and perceptions of others have a strong bearing on sympathetic or empathic outlooks. Though cautioning against generalisations, he writes:

«Когда палач смотрит на свою жертву, он, безусловно, может прямо увидеть муку на её лице и унижение в её осанке. Однако дело не в этом. Проблема в том свете, в котором он это видит. Палачу не нужно выводить что-либо дальше, в какую-то другую, «более внутреннюю» сферу, где откроются «нравственные свойства» положения другого. Речь о том, как он видит состояние другого. Страдание другого человека находится прямо перед палачом, при ясном свете, — но этот свет каким-то образом искажён. Это особенно холодный и жестокий свет, который уплощает и обнажает другого, рассекает его и держит открытым, тем лучше, чтобы зондировать и измываться над ним. Нужен иной свет».

Исследование Лендемана (1983) выявило устойчиво негативные изображения арабов в политических карикатурах американских газет, таких как The Washington Post, The Washington Star, The Miami News, The Baltimore Sun и других. Анализ Палмер (1995) политических карикатур в The Washington Post, опубликованных после войн Израиля 1956 и 1957 годов и 1973 года, а также палестинской интифады, показал, что еще до первой войны в Персидском заливе наблюдалась та же тенденция к негативному и дегуманизирующему изображению арабов, зачастую именно палестинских арабов. Такие негативные образы нередко использовались для поддержки американских войн или, как в случае анализа Палмер (1995), для поддержки израильских кампаний против палестинцев.26 Исследование Насира (1979) о изображении арабов в американских фильмах в период между 1894 и 1960 годами

Lendenman’s (1983) research has revealed successive negative portrayals of Arabs in political cartoons in American newspapers such as The Washington Post, The Washington Star, The Miami News, The Baltimore Sun and others. Palmer’s (1995) analysis of political cartoons in The Washington Post following Israel’s wars of 1956, 1957 and 1973, the Palestinian Intifida. Even prior to the first Gulf War, there was reflected the same tendency of negative and dehumanising portrayals of Arabs, and oftentimes specifically Palestinian Arabs. Such negative images are often used to promote American wars, or in the case of Palmer’s (1995) analysis, to promote Israel’s campaigns against Palestinians.26 Nasir’s (1979) study of the portrayal of Arabs in American movies between 1894 and 1960

…выявило преобладающий образ арабов как отсталых, злых и бесчеловечных.27 В масштабном исследовании Шахина, охватившем более 900 голливудских фильмов, выпущенных в период с 1896 по 2001 год, отчётливо прослеживается доминирующая тенденция медийного изображения арабов как лишённых человеческих черт злодеев.28

revealed a predominant image of Arabs as backwards, evil and inhumane.27 In Shaheen’s comprehensive study of over 900 Hollywood movies released between 1896 and 2001, a dominant trend of media presentations of Arabs as the dehumanised villain is evident.28

Подобным образом Камалипур (2000) проанализировал негативное изображение арабов на радио, телевидении и в кино, показав, что арабов склонно представлять совершающими акты терроризма против американцев.29 Дальнейшие работы Аяйша (1994) и Каззаза (1975) продемонстрировали, что такие мифические образы арабов, как изначально злых, жестоких, невежественных и представляющих угрозу, широко распространены в учебниках по обществознанию для начальной, средней и старшей школы, что закрепляло негативные стереотypes об арабах.