Эмпатия является основой любых отношений: это то свойство, которое позволяет человеку увидеть в другом нечто от себя, или от того, каким он себя ожидает видеть, либо нечто ожидаемое в другом — в себе. Поскольку все разобранные в этой книге case studies стремятся показать, как ломаются бинарные различия, примеры опираются не столько на эмоциональное заражение сочувствием, сколько на умение находить в других людях, с которыми мы взаимодействуем и которые порой бросают нам вызов, их особость. От того, насколько человек способен сопереживать другому, напрямую зависит благополучие этого «Другого». Здесь может решаться вопрос жизни и смерти, вреда и безопасности. Эмпатия, которую можно считать реализованной эмоцией, не начинается как действие, как физическое сдерживание или помощь. Напротив, она приводит в движение то, что может стать существенным действием другого человека. Она не требует мысленного смещения идентичностей в той мере, в какой действует через пространственное смещение и наложение человеческих кодов различия.

Empathy is the building block of relationships, the determinant that enables one to see something of himself in another, or something of his expected self, or something expected in another, in himself. Since the case studies presented in this book all seek to determine a challenging of binary distinctions the examples embrace the ethos not entirely of the emotional contagion of compassion but of finding distinctness in others we interact with and are sometimes challenged by. The extent to which one can empathise with another has a causative bearing on the wellbeing of that ‘Other’. It can be a matter of life and death, of injury and safety. Empathy, what might be considered an actualised emotion, does not begin as an action, a physical deterrent or assistance. It actually puts into motion what might become a substantial action of another person. It does not call for a mental shifting of identities in as much as it acts on a spatial shifting and an overlapping of human codes of distinction.

Эмпатия — это воображение того, каким является другой человек в отношении смещения его или её времени между прошлым и настоящим, между размышлением о том, чем когда-то была жизнь этого человека, и о том, что может или могло бы произойти в ней, между сплетением нитей собственного человеческого бытия и рассмотрением «Другого» как уязвимого перед теми же временными законами и потому заключённого в ту же «рамку» времени. Порой оспаривание собственной идентичности, расовой или этнической, оказывается необходимым средством для порождения эмпатии. Для многих немцев неповиновение Софи Шоль (из движения «Белая роза») перед лицом нацистского запугивания было, если оглянуться назад, поистине «немецким» ответом.175 Ранний пример осознания Софи той инаковости, которая приписывалась евреям, заставляет нас задуматься о парадоксе конструктов «своего» и «чужого» и о временных измерениях физических границ. Когда еврейские подруги из её класса, Аннелиз Валлерштайнер и Луиза Натан, получили отказ в приёме в BDM (Союз немецких девушек), Лига немецких девушек, Шоль заметила: «Почему Луиза с её светлыми волосами и голубыми глазами не может быть членом, а я с моими тёмными волосами и тёмными глазами — являюсь?»176 Мы также узнаём, что, когда популярного молодого учителя-мужчину внезапно уволили, Софи прокомментировала: «В чём его вина? Ни в чём… Он просто не был нацистом, поэтому не мог принадлежать к этому. Вот в чём было его преступление».177 Оба примера говорят о более широком представлении Софи об идентичности и месте. Изгнание её подруг и учителя предполагает заранее определённую принадлежность и причастность; нацизм, по её мнению, бросал вызов нормальности пространства так же, как и тем, кто в этом пространстве находился. Её дистанция — это этическое самоисследование: самой себя, своей морали, своего общества и своего выбора; это дистанция, которая активизирует, а не препятствует эмоциональному отклику.

Empathy is imagining what another person is in relation to the shifting of his or her time between the past and present, between considering what once was and what can or might transpire in the life of that person, between drawing together of the strands of one’s own human existence and considering the ‘Other’ as vulnerable to the same temporalities and thus bound in the same ‘frame’ of time. Sometimes the challenging of self-identity, racial or ethnic, is at times a necessary medium for generating empathy. For many Germans, Sophie Scholl’s (of the White Rose Movement) defiance in the face of Nazi intimidation was, in retrospection, a quintessentially ‘German’ response.175 An early example of Sophie’s consciousness of the Otherness ascribed to Jews challenges us to consider the paradox in self/other constructs and the temporalities of physical boundaries. When Jewish friends from her class, Anneliese Wallersteiner and Luise Nathaan, were refused entry into the BDM (Bund Deutscher Mädel), the League of German Girls, Scholl remarked, ‘Why can’t Luise, with her blonde hair and blue eyes [not] be a member, while I with my dark hair and dark eyes am a member?’176 We also learn that when a popular young male teacher was suddenly dismissed Sophie commented: ‘What did he do? Nothing…He just wasn’t a Nazi, so it was impossible for him to belong. That was his crime.’177 Both examples speak of Sophie’s broader construct of identity and place. The removal of her friends and teacher suggest a presumed allocation and belonging; Nazism for her challenged the normality of space as it did the occupants of that space. Her distance is an ethical self-examination of herself, her morals, her society and her choice-making; it is a distance which activates and does not prevent emotional response.

Наш мир стремительно меняется. Более 300 миллионов человек живут за пределами своей родины, и средний человек сегодня как никогда внимательнее относится к окружающему миру. Диалектические отношения между «Я» и «Другим», иногда между наблюдателем и наблюдаемым, стали более выраженными. Кризис рохинджа в Мьянме или сирийцев, массово покидающих свою страну, чтобы спастись от продолжающегося конфликта; террористические нападения и беспорядочные убийства, совершаемые ИГИЛ, неонацистскими белыми супремасистами или индуистскими националистами, порождают тревогу в нашем мире, а чувство незащищённости иногда вызывает переживания, которые могут варьироваться от тревоги, неуверенности и отвращения. В такие переломные моменты люди объединяются в группы, мы становимся пугливыми и недоверчивыми. Эти чувства страха, недоверия, обобщений, давление группы, побуждающее соответствовать предубеждениям о других, ощущение предательства и повторяющейся дискриминации в враждебных сообществах становятся потенциальными барьерами на пути к эмпатии.

Our world is rapidly changing. More than 300 million people live outside of their native homelands and the average person is today more alert to his world than ever before. The dichotomous relationship between Self and Other, sometimes between spectator and spectated, has become more pronounced. The crisis of refugees of the Rohingya in Myanmar or Syrians in their mass exodus out of their country to escape the ongoing conflict; terrorist attacks and indiscriminate killings committed by ISIS, by neo-Nazi white supremacists or by Hindu nationalists create anxiety in our world and sometimes the insecurity we feel generates feelings that can range from anxiety, insecurity and abhorrence. At these junctions, humans group together, we become fearful and untrusting. These feelings of fear, mistrust, generalisations, in-group pressure to conform to prejudices of the other, feelings of betrayal and recurrent discrimination in hostile communities become potential barriers to empathy.

В романе Харпер Ли «Убить пересмешника» округ Мейкомб, живущий под влиянием последствий Великой депрессии, всё больше охвачен тревогой и недоверием к другим, например, к загадочному Бу Рэдли и к криминализированному чернокожему персонажу Тому Робинсону. Суд над Томом Робинсоном усиливает разделение между преимущественно белыми жителями и обостряет страх и неуверенность чернокожих жителей округа Мейкомб. Когда общество переживает большие и быстрые перемены, людям становится слишком легко узко определять, кто принадлежит к «своей» группе, кто является настоящим членом общества, настоящим гражданином и патриотом. Одновременно в таких обществах в такие времена может действовать и другое течение, но оно требует сопереживания, терпимости и понимания. Оно порождает более нормативные реакции, такие как чувство принадлежности и стремление к сближению, в противоположность отчуждению и изгнанию.

In Harper Lee’s To Kill a Mockingbird, Maycomb County, living with the effects of the Great Depression grows in anxiety and distrust of others like the enigmatic Boo Radley and the criminalised black character, Tom Robinson.178 The trial of Tom Robinson furthers and heightens the in-grouping between predominantly white inhabitants and exacerbates fear and insecurity of Maycomb County’s black inhabitants. When big and rapid changes are experienced in society, it becomes all too easy for people to narrowly define who belongs to the in-group, who is a true member of society, a true citizen, and patriot. Simultaneously there is another current that can also operate in such societies during such times, but this one requires empathy, forbearance and understanding. This generates more normative responses, such as a sense of belonging and bridging as opposed to Othering and ostracising.

Стигматизируя людей, их превращают в «иных» общества, варваров, тех, кто находится на окраине человечности. Между ними и доминирующими существует мнимая маргинальность.

By stigmatising people, they come to emerge as society’s Others, barbarians, those on the margins of humanity. Between them and the dominants, there exists a supposed marginality.

Для израильтян разделительная стена, отрезающая сотни тысяч палестинцев от повседневной жизни, работы, передвижения, их земель и затрудняющая путь к семьям, медицинским учреждениям и школам, означает, что палестинцы оказываются связаны территориальными конструкциями. Это позволяет обострять противопоставление Своего и Чужого. Эти далёкие Другие ограничены не столько в рамках ландшафта, сколько в иных поведенческих кодах, благодаря которым физически удалённое не может быть сближено культурно или каким-либо иным образом. Между ними и доминирующими существует предполагаемая маргинальность.

For Israelis, the separation wall, cutting off hundreds of thousands of Palestinians from everyday life, work, travel, from their farmlands and making strenuous the journey to families, medical facilities and schools mean the Palestinians are bound by territorial constructions. This allows the opposition between the Self and Other to be aggravated. These distant Others are restricted, not so much in frames of landscaping, but in other codes of behaviourism by which the physically distant cannot be rendered close, culturally or otherwise. Between them and the dominants there exists a supposed marginality.

То, как другие видят нас, и то, как мы сами представляем себе их взгляд, влияет на коллективную самоидентичность, а отношения между «я» и «другим» могут существовать в бинарной логике, однако эмпатические установки способны оспаривать эти тенденции. Обратимся к стихотворению И. Даркер «Правильное слово».179 Из рамки враждебного агрессора возникает уязвимая жертва. Стихотворение подводит нас к линейному осознанию, касающемуся мальчика, облик которого в поэтическом голосе до конца не распознан: «Я вижу его лицо. Никакие слова не помогут мне теперь / Прямо за дверью, / затерянный в тенях, / стоит ребёнок, похожий на моего». Далее следует осознание, принятие. Хотя образ ребёнка переходит от террориста, борца за свободу, враждебного боевика к партизану, ребёнок, «затерянный в тенях», очеловечивается через код узнавания, физическое сходство. Именно этот переход от образа, навязанного мальчику, к образу себя, найденному в мальчике, позволил говорящей пересмотреть свои прежние предубеждения о нём и о мире, из которого он появился. Поэтесса учит тому, что если бы мы были менее поспешны в суждениях, люди, возможно, не были бы обязаны соответствовать ярлыкам, которые мы им навешиваем: «Я открываю дверь. / Входи, говорю я. / Входи и ешь с нами. / Ребёнок входит / и осторожно, у моего порога, / снимает обувь». Дегуманизация — это размывание различий, представление других безликими и непохожими на нас. Как уже обсуждалось, распространение беспилотной войны в наших небесах сегодня, дистанционной воздушной войны, породило новый способ обезличенных убийств, дегуманизации, отстранённости и отчуждения. Шамайю в «Теории дронов» пишет: «Тысячи миль теперь могут лежать между спусковым крючком, на который нажимает палец, и орудием, из которого вылетит снаряд».180 Механизм дегуманизации и то, как он предаёт подлинность человеческой совести в её насильственном самопротиворечии, побуждает «отвести взгляд» от того, что скрыто в самом «себе» перед самим собой. Последнее отражено здесь в японском лагере для военнопленных во время Второй мировой войны:

What others see of themselves and how they imagine themselves being seen have a bearing on collective self-identity and relationships between self and Other can exist in a binary, or empathic outlooks can challenge those tendencies. We look upon I. Dharker’s poem, ‘The Right Word’.179 Out of a frame of a hostile aggressor emerges a vulnerable victim. We are confronted with a linear realisation in her poem concerning a boy whose description in the oetic voice has not been fully discerned, “I see his face. No words can help me now/Just outside the door,/lost in shadows,/is a child who looks like mine.” What follows is a realisation, an acceptance. Though the image of the child traverses from a terrorist, a freedom-fighter, a hostile militant to a guerrilla warrior, the child who was ‘lost in shadows’ is humanised through a code of recognition, a physical similarity. It is this separation from an image imputed onto the boy to an image of oneself found in the boy that enabled the speaker to reconsider her previous prejudices about the boy and the world from which he arises. The poet teaches that if we were less quick to judge perhaps people would not have to live up to the labels that we give them, “I open the door./Come in, I say./Come in and eat with us./The child steps in/and carefully, at my door,/takes off his shoes.” Dehumanisation is a blurring of distinctions, a rendering of Others as faceless, and unlike ourselves. As discussed, the rise of drone warfare in our skies today, of remote-controlled air war, has generated a new mode of depersonalised killings, of dehumanisation, distance and detachment. Chamayou in Drone Theory explained: “Thousands of miles can now be interposed between the trigger on which one’s finger rests and the cannon from which the cannonball will fly.”180 The mechanism of dehumanisation and the way it betrays the trueness of human conscience in its forcible self-antagonising to ‘look away’ from what lies of ‘itself’ before itself. The latter is reflected here in a Japanese prison camp during World War II:

«Японцы в ходе наших повседневных контактов внезапно стали избегать встречаться с нами взглядом. Мы знали, что они принимали меры предосторожности, чтобы ни один проблеск очевидной и беззащитной человечности не проскользнул сквозь их защиту и не противоречил карикатуре, которую создал в их сознании какой-то демонический априорный образ нас. Чем ближе надвигалась буря, тем интенсивнее работал этот механизм. Наиболее яркое его проявление я видел в глазах японского офицера, который, стоя перед осуждённым амбонским солдатом, вынужден был наклониться и отвести длинные чёрные волосы с затылка осуждённого, перебросив их через голову и глаза, прежде чем смог обнажить меч и отсечь ему голову. Перед ударом ему пришлось смотреть прямо перед собой, поверх обречённой головы, не видя ни её, ни нас, стоявших неровной длинной шеренгой перед ним».181

“The Japanese showed a sudden reluctance to meet our eyes in the course of our daily contacts. We knew that they were taking precautions to ensure that not a single glimpse of one’s obvious and defenceless humanity should slip through their defences and contradict the caricature some demoniac a priori image had made of us within them. The nearer the storm came the more intense the working of this mechanism became. I had seen its most striking manifestation in the eyes of a Japanese officer who, with a condemned Ambonese soldier before him, had had to lean forward and brush the long black hair from the back of the neck over the head and eyes of the condemned man before he could draw his sword and cut off the man’s head. Before the blow fell he had been compelled to look straight ahead over the doomed head seeing neither it nor us who stood, raggedly, in a long line in front of him.”181

Не ясно, кто такие «Иные», которых мы делаем «Иными», и именно этот парадокс и поддерживает процесс «инобытия». «Иной» есть результат паранойи «я» по отношению к тому, кого его заставили бояться и подозревать, что обычно обусловлено политиками и СМИ, а не личным общением. Иногда политики, что особенно заметно во время избирательных кампаний президента Трампа, маркируют этнические или религиозные группы завуалированным образом и тем самым пробуждают у людей чувство тревоги и страха. Запрет Трампа 2017 года на въезд для всех мусульман был симптомом огульного карикатурного изображения всех мусульман как потенциальных террористов. Это во многом способствовало эксплуатации установок и лояльности внутри группы, что открыло пространство, где люди могли более откровенно выражать антимусульманские настроения.

It is not clear who the Othered we are otherising are, and this paradox is precisely what sustains the Othering. An ‘Other’ is a result of a ‘self’s paranoia about someone he has been led to fear and suspect, which is usually driven by politicians and the media as opposed to personal contact. Sometimes politicians, very noticeable during President Trump’s election campaigns, Otherise ethnic or religious groups in a coded way and therefore activate people’s sense of anxiety and fear. Trump’s 2017 travel ban on all Muslims was symptomatic of an indiscriminate caricaturing of all Muslims as potential terrorists. This did much to harness in-group attitudes and loyalties, which opened up a space where people could be more explicit in expressing anti-Muslim sentiments.

Риторика, использованная для карикатурного изображения мексиканцев как насильников и торговцев наркотиками, способствовала нормализации инакомыслия (Othering), делая более приемлемым и даже желательным поддержку призывов к их депортации и строительству стены. По иронии судьбы, стена — это именно то, что делает инакомыслие. Оно разделяет и отделяет нас друг от друга. Таким образом, инакомыслие создаётся как социально, так и культурно и достигает пика в моменты беспокойства. Однако человеческие встречи могут оказывать удивительное воздействие: не только опровергать стереотипы, но и преодолевать различия между людьми, так что наши отличия начинают восприниматься в свете общей человечности и как знак удивительного творения Аллаха.

The rhetoric employed to caricature Mexicans as rapists and drug dealers furthered the normalising of Othering, making it more acceptable and even desirable to support calls for their deportation and for a building of a wall. Ironically, the wall is precisely what Othering does. It divides and separates us. Othering is thus both socially and culturally created and peaks at moments of unease. Human encounters, however, can have a remarkable effect of not only reversing stereotypes but also to bridge the distinctions between people so that our differences are viewed in light of a shared humanity and a sign of the amazing creation of Allāh.

Мы, люди, — это совместное усилие. Попытки изуродовать человеческий облик других людей и стереть их из него требуют от всех нас протянуть руку и строить мосты. Мы призваны дать голос другим: жертвам войн и геноцида, социальным изгоям, структурно лишённым прав. Мы должны помнить, что цена войны измеряется не только физическим разрушением домов и государственной инфраструктуры, но и погибшими жизнями, психологическим и духовным ущербом, созданием бесчисленных «других». Мы должны противостоять появлению геноцидальных тенденций в нашем мире. Теодор Адорно в своём основополагающем эссе «Воспитание после Освенцима» (1966) стремился подчеркнуть ответственность образования и педагогов за воспитание в молодых людях сочувственных установок, которые противостоят отношению к другим как к чужакам. Однако череда геноцидов, войн и массовых убийств после Освенцима свидетельствует о том, что нам предстоит сделать гораздо больше. Мы должны бросить вызов глобальным медийным нарративам и образам, которые отчуждают или исключают наших ближних из коллективного состояния достоинства, навешивая на других клеймо обесцененных, дегуманизированных идентичностей. На нас лежит важная роль в построении обществ, которые объединяют людей и строят мосты. Мосты открывают пространства, способствуют взаимопониманию, общению и укреплению коллективного человеческого духа.

We, us, humanity, are a collective effort. Attempts at disfiguring and erasing of others from the human frame requires us all to reach across and bridge. We are to give a voice unto others - victims of war, genocide, social outcasts, the structurally dispossessed. We are to remember that the cost of war is measured not only in terms of physical destruction of homes and state infrastructure but of lives that have been lost, of psychological and spiritual damage, of the creating of countless ‘others’. We must push back against the emergence of genocidal tendencies in our world. Theodor Adorno attempted in his seminal essay ‘Education After Auschwitz’ (1966) to stress the responsibility of education and educators to herald empathic tendencies in young people who challenge attitudes of otherness. The sequence of genocides, however, wars and mass killings, since Auschwitz are a testament that there is so much more for us to do. We must challenge global media narratives, and representations that otherise or exclude fellow humans from a collective state of worthiness, that unleash on others the stigma of devalued, dehumanised, identities. It is upon us to play important roles in building societies that connect people, that bridge. Bridging allows us to open spaces, to foster understanding, communication and an enhancing of the collective human spirit.

Напомним себе, что дегуманизировать других противно нашей человечности, противно тому, что Аллах заложил в нас по природе, а именно: видеть, восхищаться и уважать друг друга. У племён северного Наталя в Южной Африке есть прекрасная фраза приветствия «Sawu bona», что буквально означает «Я вижу тебя». Другой член племени отвечает «Sikhona», что буквально означает «Я здесь». Смысл такого приветствия заключён в идее: пока ты не увидел меня, я не существую. Попытка увидеть друг друга без стереотипов, без стен и без дистанции, физической и культурной, которые искажают наше восприятие друг друга, была одной из целей этой книги. Как мусульмане, мы призваны жить по более высокому кодексу поведения, который воплощает глубокое осознание друг друга и мира, который мы все вместе населяем. И Аллах действительно сказал:

Let us remind ourselves that it is against our humanness to dehumanise others, it is against what Allāh created naturally within us, which is to see, admire and respect each other. The South African North Natal tribes have a beautiful greeting phrase, “Sawu bona” which literally means “I see you.” Another member of the tribe would reply “Sikhona” which literally means “I am here.” The implication of such a greeting is encapsulated in the idea that until you see me I do not exist. Attempting to see each other without the stereotypes, the walls, the distance both physical and cultural, that mar our perceptions of each other has been one of the goals of this book. As Muslims we are instructed to live by a higher code of conduct, one that embodies a deep consciousness about each other and the world which we collectively inhabit. And Allāh indeed said:

«Затем он был среди тех, кто уверовал и призывал друг друга к терпению, и призывал друг друга к милосердию» (Коран, сура «Город», 90)17

“Then he was among those who believed and advised one another to patience and advised one another to mercy.” The Quran Chapter ‘The City’ 90:17