Альфред Розенберг был важной фигурой в формировании нацистской идеологии и внутри нацистского руководства. Хотя его политическое влияние было не столь значительным, именно его основополагающий труд «Миф XX века» (Der Mythus des 20. Jahrhunderts) представил всесторонне разработанную и далеко идущую стратегию дегуманизации, благодаря которой он и заслужил свою дурную славу. В основе мировоззрения национал-социализма лежит историческое видение нового мира, мировоззрение, согласно которому самопонимание человека определялось расой и борьбой за этническое господство. Книга описывает:

Alfred Rosenberg was an important character in the formation of Nazi ideology and within the Nazi leadership. Though he was not so politically relevant, it was his seminal work, Der Mythus des 20. Jahrhunderts (The Myth of the 20th Century), which came to present a thorough and far-ranging strategy of dehumanisation for which he earned his disrepute. At the root of the worldview of National Socialism is a historical vision of a new world, a worldview that positioned human self-understanding as characterised by race and struggle for ethnic domination. The book describes:

«Настоящее и прошлое внезапно предстают в новом свете, и в результате у нас появляется новая миссия на будущее. Ход истории и будущего теперь означает уже не классовую борьбу или войну между церковными догмами, а конфликт между кровью и кровью, расой и расой, народом и народом. А это означает борьбу между духовными ценностями.”64

“Present and past are suddenly appearing in a new light, and as a result we have a new misson for the future. The actions of history and the future no longer signify class struggle or warfare between Church dogmas, but rather the conflict between blood and blood, race and race, people and people. And this means combat between spiritual values.”64

Работа Розенберга сформировала образ еврея как «паразита», определяя его как «анти-расу», которая не была полностью человеческой и не могла быть частью немецкой или даже глобальной социальной идентичности. Кроме того, по его утверждению, евреям были чужды метафизическое и культурное измерение, и их нельзя было отнести к человеческой расе; вместо этого им приписывали животный облик. Поэтому в нацистской пропаганде евреев часто сравнивали с крысами, в том числе в произведениях искусства, плакатах, речах и фильмах. Подобные образы животных были распространены и в Руанде, где тутси называли «тараканами», а также в Америке, где чернокожих рабов рассматривали как низших, животноподобных существ. Примечательно, что во всех упомянутых случаях прослеживается закономерность: используются образы животных, которых обычно боятся, например змей, крыс и ящериц. Именно такое «инакомыслие», то есть презрительное отнесение других людей к одноразовым, недочеловеческим существам, одновременно сделало возможными и ускорило развитие геноцидальных тенденций. Понятие «унтерменш» для нацистов описывало не тех, кто лишь напоминал недочеловеческие существа, а тех, кто и был недочеловеком. Главный обвинитель Телфорд Тейлор на процессе 1946 года

Rosenberg’s work formed an image of the Jewish person as a “parasite”, defining them as an ‘anti-race’ who were not fully human and could not be part of a German or even global social identity. Jews were furthermore devoid, he argued, of a metaphysical and cultural dimension and could not be prescribed to a human race, rendering them instead animal-like. Jews were henceforth often compared to rats in Nazi propaganda - including art pieces, posters, speeches and films. The same kinds of animalistic imagery were prevalent in Rwanda when Tutsis were called “cockroaches” and so too were black slaves in the Americas, viewed as subhuman animals. Interestingly, in all the aforementioned instances, we observe a pattern of referencing animals that are mostly feared, such as snakes, rats and lizards. It was this Othering, such a castigating of others as disposable and less-than-human entities that both made possible and accelerated the development of genocidal tendencies. The untermenschen for the Nazis was not a description to describe those who were like subhuman entities, but to describe those who were subhuman. Principal prosecutor Telford Taylor of the 1946

Нюрнбергский процесс над врачами открылся с этого заявления:

Nuremburg doctors’ trial opened with this statement:

«Обвиняемые по этому делу предстают перед судом по обвинению в убийствах, пытках и других зверствах, совершённых во имя медицинской науки. Число жертв этих преступлений исчисляется сотнями тысяч. Лишь немногие из них остаются в живых; несколько выживших выступят в этом зале суда. Но большинство этих несчастных были убиты на месте или погибли в ходе пыток, которым их подвергали... Для своих палачей эти несчастные люди не были личностями. Их доставляли целыми партиями, и обращались с ними хуже, чем с животными.»65

“The defendants in this case are charged with murders, tortures and other atrocities committed in the name of medical science. The victims of these crimes are numbered in the hundreds of thousands. A handful only are still alive; a few of the survivors will appear in this courtroom. But most of these miserable victims were slaughtered outright or died in the course of the tortures to which they were subjected ... To their murderers, these wretched people were not individuals at all. They came in wholesale lots and were treated worse than animals.”65

Последние два предложения касаются чудовищной политики нацистской дегуманизации евреев в ходе Холокоста. Однако столь изощрённую программу истребления нельзя адекватно объяснить в нескольких словах или сведением её к одному архитектору. Это изменение мышления в промышленных масштабах задавало повестку действий, а представление о людях как о менее чем людях проложило путь к неописуемым зверствам, о которых писал Тейлор. Как только евреи и цыгане в общественном сознании стали унтерменшами и тем самым были исключены из обычной системы моральных прав, которая связывает людей воедино. Людей приучили думать, что евреи и цыгане больше не являются людьми, а представляют собой заражённых крыс, избавление от которых есть общественная необходимость.

The last two sentences strike at the horrific policy of Nazi dehumanisation of Jews in the Holocaust. Such a sophisticated program of extermination cannot however be adequately explained in a few words or with reference to a single architect. It is a changed thinking on an industrial scale that sets the agenda for action, and the thinking of humans as less than human that paved the way for the unspeakable atrocities that Taylor described. Once the Jews and Gypsies became, in the public mind, the untermenschen, and thus excluded from the normal system of moral rights that bind humans together. People had been conditioned to think that Jews and Gypsies were no longer human but infected rats whose disposal was a social necessity.

В свете сказанного выше, для мусульманина крайне важно иметь хорошее историческое понимание народов, с которыми он или она вступает в общение. Знание о событиях, имеющих огромное социально-историческое значение для людей, может открывать пути к эмпатии и лучшему взаимопониманию. Наши исторические контексты явно влияют на наше отношение к миру и к другим людям; они составляют часть нашего характера и личности. Понимание страданий, которые перенесли другие, может способствовать принятию чужой точки зрения и развитию признательности. Многому научили Нюрнбергские процессы о психологии «инакования» и дегуманизации жертв Холокоста, а также о психологии преступников. Грубое злоупотребление властью отражено в показаниях нацистских преступников, которые настаивали на политике унижения евреев как вопросе социальной политики. Их унижение было фундаментальным компонентом того, что превратило первоначальную нетерпимость и притеснения в широко распространённое «инакование», завершившееся их массовым убийством.

In light of the above, it is very important for the Muslim to have a good historical understanding of the peoples with who he or she engages. Knowing of events that have immense socio-historical importance for people can open avenues for empathy and better understanding. Our historical contexts have an obvious bearing on our attitudes towards the world and towards others; they form part of our characters and personalities. Understanding the pain that others have endured can better facilitate perspective taking and harness appreciation. Much was learnt from the Nuremburg Trials about the psychology of Othering and dehumanising of the Holocaust victims, as well as the psychology of the perpetrators. The gross abuse of power is reflected in the testimonies of Nazi perpetrators who had insisted on a policy of debasing Jews as a matter of social policy. Their degrading was a fundamental component of eliciting what began as intolerance and abuse into a widespread othering, culminating in their mass murder.

На процессе Гитта Серени спросила Штангля: «Если их всё равно собирались убить, зачем было всё это унижение, почему такая жестокость?» Штангль ответил: «Чтобы подготовить тех, кому действительно приходилось проводить эту политику в жизнь. Чтобы им было возможно делать то, что они делали».66

In the trials, Gitta Sereny asked Stangl, “if they were going to kill them anyway, what was the point of all the humiliation, why the cruelty?” Stangl replied, “To condition those who actually had to carry out the policies. To make it possible for them to do what they did.”66

То, что показали нацистские охранники, заключалось в том, что человеческая идентичность их жертв должна была быть стёрта. Им нужно было превратиться в «недочеловеков», «подобных животным», и их поведение должно было соответствовать карикатуре, которую распространяли в их социальной среде: в средствах массовой информации, в школах и среди широких слоёв населения. Дополнительно эта политика обнаруживает естественное, врождённое отвращение к убийству. Совершать убийства в такой промышленной мере было нелегко, поэтому разум приходилось программировать и обуславливать так, чтобы он верил, что ствол направлен лишь на грызуна, вредителя, а не на равного человека.

What the Nazi guards revealed was that the human identity of their victims needed to be effaced. They needed to become ‘unhuman’, ‘animal-like’ and their behaviour needed to fit the caricature they had promulgated in their social environment – in the media, in schools and among the lay population. What the policy further reveals is the natural, innate abhorrence to murder. It was not so easy to commit murder on such an industrial scale and so the mind had to be programmed, conditioned to believe that the barrel points only at a rodent, a pest and not at an equal human being.

Мусульманину необходимо осознавать более широкий контекст человеческой истории, знать, когда и где нужно быть деликатным, и понимать конкретную ситуацию в свете её более широких отголосков. В любых отношениях, в том числе между мусульманами, легко иногда выйти за рамки необходимого и переступить границы приличия и допустимого. Не различая людей между собой, мы рискуем полностью карикатурно изображать их в самых общих чертах, вплоть до того, что видим в других по сути и навсегда чужих, несмотря на принадлежность к одной вере. При таком образе мышления общение с другими становится проблематичным, поскольку мы попадаем в ту же ловушку, в которую попадают другие в отношении мусульман, — видеть других такими, какими их приучили и внушили видеть нас.

It is essential for the Muslim to be aware of the broader contexts of human history, to know when and where to be sensitive and how to understand a specific context in light of its broader resonances. It is quite easy, in any relational context, including one between Muslims, to sometimes go beyond what is required and to overstep the boundaries of what is decent and acceptable. In our failing to make distinctions between people, we can run the risk of caricaturing them completely and in very general terms to the point where we see others as inherently and permanently Othered despite belonging to the same faith. With such a frame of mind, engaging with others is problematised since we fall into the same problem that others have of Muslims - of seeing others as they have been indoctrinated and conditioned to see us.

История двух сыновей Адама показательна не только тем, что она описывает побуждение, которое может толкнуть человека к убийству, но и тем, что может чувствовать этот убийца, что говорит его совесть в момент совершения преступления. Исследование Милгрэма и его работа «Подчинение авторитету» дают нам хорошее понимание связи между совершением злодеяний и подчинением, а также связи между совершением жестоких деяний и равнодушием. Один из участников экспериментов Милгрэма по послушанию вспоминал: «Забавно, как начинаешь по-настоящему забывать, что там, снаружи, есть человек, хотя ты можешь его слышать. Долгое время я был сосредоточен только на том, чтобы нажимать переключатели и читать слова».67

The story of the two sons of Adam is revealing not only for what it describes of the impulse that might drive a person to murder, but also about what that murderer can feel, what the conscience speaks as the crime is committed. Milgram’s study and work Obedience to Authority provides us with a good understanding of the relationship between committing acts of evil and of obedience, as well as the relationship between the committing of acts of cruelty and of indifference. One of the participants in Milgram’s obedience studies recalled: “It’s funny how you really begin to forget that there’s a guy out there, even though you can hear him. For a long time, I just concentrated on pressing the switches and reading the words.”67

Когнитивное поле между правонарушителем и его жертвой сужается, и поэтому чувства отстранённости и безразличия позволяют деянию выглядеть менее чудовищным и более приемлемым.

The cognitive field between the perpetrator and his victim is narrowed and so feelings of detachment and indifference enable the act to appear less heinous and more acceptable.

В отличие от этого, когда жертва и виновник находятся близко друг к другу, виновник в большей степени осознаёт человеческие признаки узнаваемости — боль, кровь, беспокойство и чувство страха. Он может видеть и наблюдать свою жертву и в ней начинает узнавать часть самого себя — благодатная почва для сопереживания. Это подтверждается заявлением полковника Барри Бриджеса:

Contrastingly, when there is proximity between victim and perpetrator the latter is more conscious of human codes of recognisability – pain, blood, unease, and feelings of fear. He can see and observe his victim and in him he can begin to relate to some of himself – the breeding ground of empathy. This is echoed by Colonel Barry Bridges in the following statement:

«Я бы провёл одно различие между тем, чтобы быть боевым лётчиком, и тем, чтобы сражаться с врагом лицом к лицу на земле. В воздухе всё very клинично, очень чисто, и это не так персонализировано. Вы видите самолёт; вы видите цель на земле — вы не стоите глаза в глаза с потом и эмоциями боя, и поэтому это не становится таким эмоциональным и таким личным для вас. И я думаю, что в этом смысле это легче — вы не испытываете на себе такого воздействия».68 (полковник Барри Бриджес, ВВС США)

“I would draw one distinction between being a combat aviator and being someone who is fighting the enemy face-to-face on the ground. In the air environment, it’s very clinical, very clean, and it’s not so personalized. You see an aircraft; you see a target on the ground – you’re not eyeball to eyeball with the sweat and the emotions of combat, and so it doesn’t become so emotional for you and so personalised. And I think it is easier to do in that sense – you’re not affected.”68 (Colonel Barry Bridges of the U.S. Air Force)

В связи с тем, что испытывает исполнитель, когда такие преступления совершаются с близкого расстояния, и с тем, как это отражается на человеческой совести, Кристофер Браунинг исследует в своём весьма показательном труде о том, что изменилось в обычных немцах, совершивших Холокост, — «Обычные люди: Резервный полицейский батальон 101 и «окончательное решение» в Польше» (Лондон, 1992). Что произошло в сердцах десятков тысяч обычных солдат и полицейских, предпринимателей, водителей грузовиков, писателей и учителей, лишь меньшая часть которых состояла в нацистской партии? Тех, кто сгонял и методично расстреливал миллионы евреев? Браунинг описывает облаву на 1800 евреев в деревне Юзефув в восточно-центральной Польше. В ходе операции евреев трудоспособного возраста должны были отправить в лагерь в Люблине, а женщин, детей и стариков — расстрелять на месте. Многие в тот день отказались выполнять приказ. Одним из них был лейтенант Хайнц Бухман. Он вступил в нацистскую партию в 1937 году, а к 1942 году был командиром первого взвода первой роты. Узнав о предстоящей расправе над мирным населением, Бухман заявил, что он «ни в коем случае не будет участвовать в такой акции, в ходе которой расстреливают беззащитных женщин и детей».69

In relation to what a perpetrator might feel when such crimes are committed from proximity and the bearing this has on a human conscience, Christopher Browning explores in his very revealing study about what changed in the ordinary Germans who made the Holocaust happen, Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland (London, 1992). What changed in the hearts of tens of thousands of ordinary soldiers and policemen, businessmen, truck drivers, writers and teachers, only a minority of who were members of the Nazi party? These people who rounded up and methodically executed millions of Jews? Browning describes the rounding up of 1,800 Jews in the village of Józefów, east-central Poland. In the operation, Jews of working age were to be sent to a camp in Lublin whilst the women, children and elderly were to be shot on the spot. Many refused the order that day. Lieutenant Heinz Buchmann was one of them. He had joined the Nazis in 1937 and by 1942 was commander of the First Platoon of First Company. When hearing of the impending massacre of civilians, Buchmann protested that he “would in no case participate in such an action, in which defenceless women and children are shot.”69

Ещё около десяти-двенадцати человек также сдали свои винтовки — дюжина мужчин из 500. В тот день приказ был расстреливать тех, кто был слишком немощен, чтобы дойти до рыночной площади, и всех, кто пытался спрятаться, хотя во многих случаях мужчины уклонялись от расстрела младенцев во время операции. Осознавая ужас происходящего и испытывая эмоциональное чувство вины, один полицейский сказал: «…среди евреев, расстрелянных в нашем районе города, не было ни младенцев, ни маленьких детей. Хочу сказать, что почти все молчаливо воздерживались от расстрела младенцев и маленьких детей». Другой полицейский аналогично отметил: «…молчаливо расстрел младенцев и маленьких детей избегали почти все участвовавшие мужчины. В течение всего утра я мог наблюдать, что при отправке многие женщины несли младенцев на руках и вели маленьких детей за руку».70

Some ten to twelve other men also turned in their rifles, a dozen men out of 500. The orders that day were to shoot those too frail to walk to the marketplace and anyone trying to hide, though in many cases men shied from shooting infants during the operation. Alert to the ghastliness of the scene and emotional guilt, one policeman said that “…among the Jews shot in our section of town there were no infants or small children. I would like to say that almost tacitly everyone refrained from shooting infants and small children.” Another policeman likewise noted that “…tacitly the shooting of infants and small children was avoided by almost all the men involved. During the entire morning I was able to observe that when being taken away many women carried infants in their arms and led small children by the hand.”70

Один полицейский признавался, что понял: в тот день ни одна из жертв — женщины, старики, больные, младенцы — не вернётся домой живой. Мужчины не вмешивались. Однако некоторые сожалели, что не отказались раньше, называя убийства «отвратительными».71 Некоторые умоляли, что и сами они отцы семейств и не могут продолжать. Были и такие, кто в тот день пытался уклониться. Унтер-офицеры, вооружённые автоматами, как известно, «стреляли мимо» своих жертв.72 Во время операции одни мужчины прятались в саду католического священника, другие слонялись по рынку, поскольку не хотели сгонять евреев; третьи задерживались при обысках домов, чтобы не участвовать в расстрелах на рыночной площади. Водитель, назначенный перевозить евреев в лес, сделал только один рейс, после чего попросил освободить его от этого. Многие мужчины в тот день жаловались, что не могут стрелять в женщин и детей, и вследствие этого многих освободили от участия в операции. Один солдат, Вальтер Ниехаус, получил приказ расстрелять пожилую женщину и после её убийства уже не смог продолжать: «мои нервы были полностью подорваны этим единственным расстрелом». Другие говорили: «Мне стало так плохо, что я просто больше не мог»; «всё это дело стало для меня настолько отвратительным, что я вернулся к своему командиру взвода, сказал, что болен, и попросил освободить меня».73

One policeman confessed to finding that none of the victims – women, elderly, sick, infants, would return home alive that day. The men did not intervene. Some however regretted not having refused earlier, describing the killings as “repugnant.”71 Some pleaded they too were fathers with children and were unable to continue. There were others still who sought evasion on that day. Non-commissioned officers armed with submachine guns were known to have “shot past” their victims.72 During the operation, other men hid in a Catholic priest’s garden, others hung around a marketplace, because of their reluctance to round up Jews; others delayed their participation by spending additional time in the searching of houses so they could avoid the marketplaces in which they would participate in the firing squads. A driver assigned to take Jews to the forest made only one trip before he asked to be relieved. Many men complained that day that they could not shoot at women and children, and consequently many were relieved from the operation. One soldier, Walter Niehaus was instructed to shoot an elderly woman and was unable to continue after her murder, “my nerves were totally finished from this one shooting.” Others decried, “I had become so sick that I simply couldn’t anymore”; “the entire business was now so repugnant to me that I returned to my platoon leader and told him that I was sick and asked for my release.”73

Одно из самых ярких свидетельств, приведённых Браунингом, описывает Франца Кастенбаума, который впоследствии признался в своём причастии к злодеяниям, совершённым в составе полицейского резервного батальона 101.

One of the most evocative accounts cited by Browning describes Franz Kastenbaum who confessed later to his damning participation with Reserve Police Batallion 101:

«Расстрел этих мужчин был мне настолько отвратителен, что я промахнулся по четвёртому. Мне просто стало невозможно прицеливаться точно. Внезапно меня затошнило, и я убежал с места расстрела. Я только что выразился неверно. Дело было не в том, что я больше не мог прицеливаться точно, а в том, что в четвёртый раз я промахнулся намеренно. Потом я забежал в лес, меня вырвало, и я сел, прислонившись к дереву. Чтобы убедиться, что поблизости никого нет, я громко крикнул в лес, потому что хотел быть один. Сегодня я могу сказать, что мои нервы были совершенно измотаны. Думаю, я оставался один в лесу около двух-трёх часов.»74

“The shooting of the men was so repugnant to me that I missed the fourth man. It was simply no longer possible for me to aim accurately. I suddenly felt nauseous and ran away from the shooting site. I have expressed myself incorrectly just now. It was not that I could no longer aim accurately, rather that the fourth time I intentionally missed. I then ran into the woods, vomited, and sat down against a tree. To make sure that no one was nearby, I called loudly into the woods, because I wanted to be alone. Today I can say that my nerves were totally finished. I think that I remained alone in the woods for some two or three hours.”74