Нет нужды слышать ваш голос, когда я могу говорить о вас лучше, чем вы сами говорите о себе. Нет нужды слышать ваш голос. Расскажите мне только о своей боли. Я хочу знать вашу историю. А потом я перескажу её вам по-новому. Перескажу так, что она станет моей, моей собственной. Переписывая вас, я переписываю себя заново. Я всё ещё автор, авторитет. Я всё ещё колонизатор, говорящий субъект, а вы теперь в центре моей речи. (Hooks 1990: 243)

No need to hear your voice when I can talk about you better than you can speak about yourself. No need to hear your voice. Only tell me about your pain. I want to know your story. And then I will tell it back to you in a new way. Tell it back to you in such a way that it has become mine, my own. Re-writing you I write myself anew. I am still author, authority. I am still colonizer the speaking subject and you are now at the center of my talk. (Hooks 1990: 243)

История и коллективная память зачастую представляют собой полотно историй, сотканных социальными элитами без учёта голосов простых людей и без самопрезентации угнетённых, колонизированных, коренных и маргинализированных групп.

History and collective memory are often a tapestry of stories woven by social elites, with disregard for the voices of ordinary people and selfrepresentation of the oppressed, colonised, indigenous and marginalised.

Многие истории Палестины написаны влиятельными элитами и теми, кто служит завоевателям и колонизаторам. Однако сегодня существуют три типа сочинений о Палестине, которые формировались под влиянием трёх различных традиций:

Much of the histories of Palestine are written by powerful elites and those who are in the service of conquerors and colonisers. However, today there are three types of writings on Palestine influenced by three distinct traditions:

(1) библейская география и сочинения израильских поселенцев-колонистов; (2)

(1) scriptural geography and Israeli settler-colonialist writings; (2)

дискурсы «новых историй» Израиля, в которых многотысячелетняя история Палестины рассматривается лишь как приложение к современному Израилю; и (3)

the discourses of the ‘New Histories’ of Israel in which the millennia-long history of Palestine is treated as a mere appendix to modern Israel; and (3)

Индигенистская и деколониальная научная традиция, опирающаяся на «народную историю» Палестины, «историю снизу», субалтерн-студиес, самопредставление коренных народов, а также классические труды Эдварда Саида и Франца Фанона о колонизаторе и колонизованном. Данная работа относится к третьей категории текстов. Она ставит во главу угла предоставление Палестине и палестинцам собственного голоса и возможность говорить от своего имени. Две другие дискурсивные традиции в этой книге подвергаются критике:

indigenous and decolonisation scholarship informed by a people’s history of Palestine, ‘history from below’, subaltern studies, indigenous selfrepresentation and the classical writings of Edward Said and Frantz Fanon on the coloniser and colonised. This work comes under the third category of writings. It prioritises giving Palestine and the Palestinians a voice and allowing Palestine to speak for itself. The other two discourses are challenged in this book:

• Ориенталистская, библеистская и колониальная литература: эта литература по истории и коллективной памяти в значительной мере создавалась и распространялась западными или израильскими сионистскими исследователями библейской географии по заказу влиятельных социальных элит, при слабом внимании к автохтонным палестинским субъектности и голосам. Более того, затушевывая историю страны, исторические подходы к Палестине нередко выстраиваются через хронологии империй, имперских завоеваний или династий (римской, османской, британской и т. д.) и «извне». Историки, часто зависящие от финансирования со стороны влиятельных элит, очень неохотно фиксируют голос Палестины «изнутри», независимо от библейских мифо-нарративов или имперского владычества, как обладающей собственной субъектностью и самостоятельно формирующей свою судьбу.

• Orientalist, biblicist and colonialist writings: this literature of history/ collective memory has been largely produced and circulated by Western or Israeli Zionist biblical geography on behalf of powerful social elites, with little regard for the autochthonous Palestinian agency and voices. Furthermore, obscuring the history of the country, historical approaches to Palestine are often constructed through the chronologies of empires and through imperial conquest or dynastic chronologies (Roman, Ottoman, British and so forth) and ‘from without’. There is very little appetite among historians, often dependent on funding by powerful elites, to record the voice of Palestine ‘from within’, independent of biblical myth-narratives or imperial possession, or as having its own agency and shaping its own destiny.

• Новые истории «Израиля»: сионистский либеральный колонизатор зачастую стремился соединить «поселенческую колонизацию» с «демократией» — два противоречивых проекта, — и эта тенденция в последние десятилетия способствовала появлению «новых историй» Израиля. Эти новые истории также поддерживаются щедро финансируемой индустрией «мирного процесса» — индустрией, породившей «новые» академические элиты, набранные в основном из тех же влиятельных социальных классов, и переупаковавшей дискурсы, которые стремились подчинить Палестину и скрыть её многотысячелетнюю историю под рубрикой «Израиль-Палестина». Один из самых показательных аспектов этой новой мирной индустрии «Израиль-Палестина» проявляется в широко используемом написании через дефис «Израиль-Палестина», где Израиль конструируется как ключевое (первичное) политическое образование, а Палестина — как (второстепенный, маргинализированный, подчинённый) придаток Израиля. Эти новые истории Израиля призваны скорее микроуправлять последствиями продолжающейся поселенческой колонизации в Палестине, нежели бросать ей вызов. Этот анахронизм используется даже тогда, когда вся работа посвящена Османской Палестине (1516–1917) или Палестине под британским мандатом до создания государства Израиль. Сам Израиль был создан в 1948 году посредством этнической чистки коренного народа Палестины и основан на руинах страны. Работы по истории Османской или мандатной Палестины сегодня часто подаются как «новые истории» или «новые взгляды» на Израиль, при этом либеральные колонизаторы этих новых историй Израиля не утруждают себя объяснением того, почему новое государство (Израиль), созданное в 1948 году, должно стоять перед названием страны (Палестина), которая существует тысячелетия. Сионистские новые истории Израиля зачастую заявляют, что «говорят от имени» и «представляют» всех, игнорируя при этом, что асимметрия власти и опыт «колонизируемых» (Палестина) принципиально отличаются от опыта «колонизатора» (Израиль). В известной статье 1998 года в интернет-издании Al-Ahram под названием «New History, Old Ideas» покойный Эдвард Said оспорил сионистские «новые истории» Израиля, которые стремятся создать искусственную симметрию между «Израилем» и «Палестиной» и, на первый взгляд, перекинуть мост через «разрыв в повествовании» между колонизатором (Израилем) и колонизированным (Палестиной). Однако на деле «новые истории» Израиля стремятся представлять Палестину и говорить от имени палестинцев, вместо того чтобы позволить коренному народу Палестины говорить самому за себя.

• The New Histories of ‘Israel’: the Zionist liberal coloniser has often sought to combine ‘settler-colonisation’ with ‘democracy’ – two contradictory projects – and this tendency has in recent decades contributed to the emergence of the ‘New Histories’ of Israel. These new histories have also been backed by the generously funded ‘peace process’ industry – an industry which has spawned ‘new’ academic elites, drawn for the most part from the same powerful social classes, and repackaged discourses which have sought to subsume Palestine and obscure its millennia-long history of the country under the rubric of ‘Israel-Palestine’. One of the most revealing aspects of this new peace industry of ‘Israel-Palestine’ is found in the much-hyphenated ‘Israel-Palestine’, with Israel constructed as a core (primary) political entity and Palestine as a (secondary, marginalised, subordinate) appendage to Israel. These New Histories of Israel are designed to micro-manage, rather than challenge, the impact of ongoing settler-colonialism in Palestine. This anachronism is deployed even when the entire work focuses on Ottoman Palestine (1516‒1917) or Mandatory Palestine before the State of Israel came into existence. Israel itself was created in 1948 by ethnic cleansing the indigenous people of Palestine and founded on the ruins of a country. Works published on the history of Ottoman or Mandatory Palestine are often now packaged as ‘New Histories’ or ‘New Perspectives’ on Israel, without the liberal colonisers of these New Histories of Israel bothering to explain why a new state (Israel), which was created in 1948, should come before the name of a country (Palestine) which has existed for millennia. The Zionist New Histories of Israel often claim to ‘speak for’ and ‘represent’ everyone, while ignoring that the asymmetry of power and experiences of ‘colonised’ (Palestine) are fundamentally different from the experiences of the ‘coloniser’ (Israel). In a famous 1998 article in Al-Ahram online, entitled: ‘New History, Old Ideas’,5 the late Edward Said challenged the Zionist ‘New Histories’ of Israel, which seek to create artificial symmetry between ‘Israel’ and ‘Palestine’ and, on the face of it, bridge the ‘narrative gap’ between the coloniser (Israel) and colonised (Palestine). In effect, however, the New Histories of Israel seek to represent Palestine and speak for the Palestinians, rather than allowing the indigenous people of Palestine to speak for themselves.

В своей фундаментальной работе «Изобретение древнего Израиля: замалчивание палестинской истории» Кейт Уайтлам (1996) показывает, как термин «древний Израиль» был изобретён в качестве ахистористической религиозной догмы. Он связывает проблемы современной библеистики с палестинским вопросом и рассматривает политические последствия терминологии библейской науки, избранной для обозначения этого региона. Уайтлам показывает, как наименование земли подразумевало контроль и владение; как религиозный термин «земля Израиля» — позднее религиозно-литературное измышление, не относящееся к какому-либо конкретному периоду реальной истории этой земли — был наделён светским политическим смыслом как в западной, так и в израильской науке. Он также утверждает, что в западной и израильской библеистике термин «Палестина» не имеет собственного внутреннего значения и собственной истории, а лишь служит фоном для истории Израиля. Соответственно этому отсутствию истории отсутствуют и коренные палестинские жители этой земли. История Палестины и её жителей в целом поглощается и замалчивается интересом к поискам «древнего Израиля» (Whitelam 1996: 40–45).

In his seminal work The Invention of Ancient Israel: The Silencing of Palestinian History, Keith Whitelam (1996) shows how the term ‘ancient Israel’ was invented as ahistorical religious dogma. He links the problems of the modern biblical discipline to the Palestine question and examines the political implications of the terminology of biblical scholarship chosen to represent this area. Whitelam shows how the naming of the land implied control and possession; how the religious term ‘the land of Israel’ – a late religio-literary fiction that does not relate to any particular period in the actual history of the land – has been invested with secular political meaning in both Western and Israeli scholarship. He also argues that in Western and Israeli biblical scholarship the term Palestine has no intrinsic meaning of its own, no history of its own; but provides a background for the history of Israel. Commensurate with this lack of history is also the absence of the indigenous Palestinian inhabitants of the land. The history of Palestine and its inhabitants in general is subsumed and silenced by the concern with, and the search for, ‘ancient Israel’ (Whitelam 1996: 40‒45).

Вдохновлённый работами Эдварда Саида «Ориентализм» (1978) и «Вопрос о Палестине» (1980), Уайтлам убедительно утверждает, что специфический библейский ориентализм, сосредоточенный на Палестине, был частью и продолжением гегемонистского ориентalistского дискурса и репрезентации на Западе, который создавался без какого-либо «восточного» субъекта в поле зрения.

Inspired by the works of Edward Said, Orientalism (1978) and The Question of Palestine (1980), Whitelam argues powerfully that specific Palestine-focused biblical Orientalism have been part of and an extension of the hegemonic Orientalist discourse and representation in the West, which has been written without any ‘Oriental’ subject in view.

Для Саида и Уайтлэма в этом ориентalistско-библейском дискурсе местные культуры Палестины и палестинцев представлялись неспособными к согласованным действиям и коллективной памяти. Уайтлэм развивает аргументы Саида дальше, показывая, что история древней Палестины была проигнорирована и замолчана дискурсом библеистики, у которого есть собственная повестка.

For both Said and Whitelam, in this Orientalist‒biblical discourse the local cultures of Palestine and Palestinians were presented as incapable of unified action or collective memory. Whitelam develops Said’s arguments further, showing that the history of ancient Palestine has been ignored and silenced by the discourse of biblical studies, which has its own agenda:

«Западная наука изобрела древний Израиль и заставила замолчать палестинскую историю» (Whitelam 1996: 1, 3). Древняя Палестина, настаивает Уайтлам, имеет собственную историю, и её необходимо освободить от власти романтического библейского ориентализма и библейской географии.

‘Western scholarship has invented ancient Israel and silenced Palestinian history’ (Whitelam 1996: 1, 3). Ancient Palestine, Whitelam insists, has a history of its own, and needs to be freed from the grasp of romantic biblical Orientalism and scriptural geography:

Проблема палестинской истории оставалась невысказанной в библеистике, замалчиваемая изобретением древнего Израиля по образу европейского национального государства. Лишь после того как мы вскроем последствия этого изобретения, палестинская история сможет освободиться от ограничений, которые накладывают библеистика и дискурс, сформировавший её.

The problem of Palestinian history has remained unspoken within biblical studies, silenced by the invention of ancient Israel in the image of the European nation state. Only after we have exposed the implications of this invention will Palestinian history be freed from the constraints of biblical studies and the discourse that has shaped it.

(Уайтлам, 1996: 36)

(Whitelam 1996: 36)

Как мы увидим ниже, современный романтический библейский ориентализм и протестантский реставрационизм были двумя идеологическими катализаторами поддержки сионизма на Западе и содействия созданию государства Израиль.

As we shall see below, modern romantic biblical Orientalism and Protestant Restorationism were two of the ideological catalysts for supporting Zionism in the West and for backing the creation of the Israeli state.

Палестиноцентричный библейский ориентализм также породил пагубный миф о том, что Палестина — «земля без народа для народа без земли», а долгое развитие христианского сионизма заложило основу для концепции Палестины без палестинцев (Kamel 2014:

Specific Palestine-focused biblical Orientalism also led to the concoction of the pernicious myth that Palestine was ‘a land without people for a people without land’ and the long development of Christian Zionism laid the foundation for a concept of Palestine without Palestinians (Kamel 2014:

1‒15, 2015; Masalha 1997). В современный период европейские авторы взяли на вооружение концепцию terra nullius для территориальных и колониальных завоеваний. Вариации на тему того, что Палестина является terra nullius, получили распространение в среде сионистской еврейской колонистской культуры (Wolfe 2006: 391; Masalha 1992, 1997).

1‒15, 2015; Masalha 1997). In the modern period, European writers adopted the terra nullius concept for territorial and colonial conquests. Variants on the theme of Palestine being terra nullius were popularised in Zionist Jewish settler culture (Wolfe 2006: 391; Masalha 1992, 1997).

В Палестине многобожие и многорелигиозность шли рука об руку, и на протяжении тысячелетий эта страна была многорелигиозным, многобожным политическим образованием; множество религий и культур Палестины — одна из её самых заметных и характерных черт. Это многообразие вероисповеданий в стране и роль Палестины (и Аравии) как колыбели трёх монотеистических традиций составляют главную тему данной работы, в которой утверждается, что религиозный плюрализм всегда лежал в основе плюралистической идентичности Палестины задолго до появления монотеизма.

In Palestine multifaith and polytheism went hand in hand and for millennia the country was a multifaith/polytheistic polity; the multitude of religions and cultures in Palestine is one of its most striking and characteristic features. This multitude of faiths in the country and the role of Palestine (and Arabia) as the birthplace of the three monotheistic traditions is a major topic of this work, which argues that religious pluralism has always been at the heart of the pluralist identity of Palestine, well before monotheism.

Записывая в V веке до н. э., Геродот был первым историком, живо описавшим многоконфессиональную страну, расположенную естественным образом (географически)

Writing in the 5th century BC, Herodotus was the first historian to describe vividly a multifaith country located naturally (geographically)

между Финикией и Египтом, и для обозначения географического региона он назвал её Палайстинê (Παλαιστίνη), что было больше древней Филистии. Он также сообщал, что Палестина была глубоко политеистической. Сегодня данные археологии, включая недавние археологические раскопки в Филистии, которые имеют ключевое значение для того, как древняя история и наследие Палестины понимаются и преподаются в западных университетах и школах, подтверждают рассказ Геродота о политеистической Палестине и опровергают великие повествования Ветхого Завета. На самом деле монотеизм развивался постепенно (не революционным образом) через стратегию централизации представлений от политеизма (множество языческих богов) к монолатрии,6 и от «монополитеизма» (языческий «Бог богов») к строгому монотеизму, сосредоточенному на одном Боге и одной власти, при исламе в раннем Средневековье.

between Phoenicia and Egypt, and to denote a geographical region he called Palaistinê (Παλαιστίνη) which was larger than ancient Philistia. He also reported that Palestine was deeply polytheistic. Today the findings of archaeology, including recent archaeological excavations in Philistia, which are central to the ways in which the ancient history and heritage of Palestine are understood and taught in Western universities and schools, confirm Herodotus’ account of polytheistic Palestine and contradict the grand narratives of the Old Testament. In fact monotheism evolved gradually (not in a revolutionary fashion) through a centring strategy of representation from polytheism (many pagan gods) to monolatrism,6 and from ‘mono-polytheism’ (pagan ‘God of gods’) to strict monotheism, focusing on one God and one authority, under Islam in the early Middle Ages.