‘Абдул-Карим Рафик, выдающийся сирийский историк, который первым начал использовать записи шариатских судов (сиджиллят) как источники по социальной и особенно городской истории и много писал об Османской Сирии и Палестине, неоднократно встречал арабский термин Филастин (Rafeq 1990; Gerber 2008: 51). Среди арабских источников Рафика по Палестине конца XIX века была рукопись 1879 года дамасского автора Нуъмана аль-Касатли под названием «Ар-Раухда ан-Нуманийя в путевых заметках по Палестине и некоторым сирийским городам» (Rafeq 1990; Gerber 2008: 51), содержащая обзор Палестины 1870-х годов. Рост употребления арабской терминологии Фаластин и Филастин во второй половине XIX века и растущее восприятие (местное, региональное и международное), что современная Палестина/Святая земля отличается от современной Сирии, если не отделена от неё, были среди многочисленных признаков смены парадигмы в восприятии позднеосманской Палестины. Однако, говоря о текстовом «употреблении» терминов Филастин, Филистин и Фаластин в местных «литературно-научных» источниках на арабском языке, всегда следует помнить о контексте преимущественно доновременной устной культуры Палестины. Также, что crucially, в отличие от появления печатных станков в Европе в XV веке, которое постепенно привело к массовой грамотности и массовым публикациям, в Палестине первые печатные станки появились пять веков спустя, в конце XIX века, и впоследствии одна известная типография в Яффе называлась «Палестинская типография» (مطبعة فلسطين), поэтому объём «литературно-научных» публикаций о Палестине на арабском языке до конца XIX века (по сравнению с горами источников на европейских языках) неизбежно был ограниченным.

‘Abdul-Karim Rafeq, a distinguished Syrian historian who pioneered the use of sharia (Islamic law) court records (sijillat) as sources for social and especially urban history and wrote extensively on Ottoman Syria and Palestine, came across the Arabic term Filastin on a number of occasions (Rafeq 1990; Gerber 2008: 51). Among Rafeq’s Arabic sources for late 19th century Palestine was an 1879 Arabic manuscript by Damascene author Nu’man al-Qasatli, entitled: ‘al-Rawda al-Numaniyya in the Travelogue to Palestine and some Syrian Towns’ (Rafeq 1990; Gerber 2008: 51), which provides an 1870s survey of Palestine. This increase in the use of the Arabic terminology of Falastin and Filastin in the second half of the 19th century and the growing perception (local, regional and international) that modern Palestine/Holy Land was distinct, if not separate, from modern Syria, were among the multiple indicators of the paradigm shift in the perception of late Ottoman Palestine. However, with reference to the textual ‘usage’ of the terms Filastin, Filistin and Falastin in indigenous ‘literary-scholarly’ sources in Arabic, the context of the predominantly pre-modern oral/aural culture of Palestine should always be kept in mind. Also, crucially, unlike the introduction of printing presses in Europe in the 15th century – which gradually led to mass literacy and mass publications – Palestine had its first printing presses five centuries later, in the late 19th century – and subsequently one famous printing press in Jaffa was called ‘Palestine Press’, مطبعة فلسطين‘ ’– therefore, inevitably the volume of ‘literary-scholarly’ output on Palestine in Arabic prior to the late 19th century (in comparison with the mountains of sources in European languages) was limited.

По целому ряду причин (главной из которых была борьба европейских держав за Палестину/Святую землю и их фактическое проникновение в неё) восприятие значения Палестины правителями сжимавшейся Османской империи во второй половине XIX века начало резко меняться. Этот процесс был постепенным и нашёл отражение также в османско-турецко-английских словарях начала и середины XIX века: термин «Святая земля» нередко передавался как «Фfilастин». Один из таких первоначальных словарей был составлен в 1856 году сэром Джеймсом Редхаусом — «Англо-турецкий словарь», впоследствии ставший основой для многих турецко-английских словарей. Редхаус передавал английский термин «Holy Land» арабской вязью как «Дар Филастин» (دار فلسطين), или «земля Палестины» (Redhouse 1856).⁸ В исламской терминологии, с которой были знакомы и Редхаус, и османские чиновники, арабская форма единственного числа «дар» может означать «дом», «место», «земля», «страна», «регион» или «территория». Этот словарь был заказан Американским советом уполномоченных по зарубежным миссиям, крупнейшей и важнейшей американской миссионерской организацией XIX века. Совет начал новую миссию в Палестину в 1819 году. Сам же Редхаус много лет работал на османское правительство: сначала в конце 1820-х годов как чертёжник, затем, вернувшись в Англию в 1834 году для публикации своего первого османско-английского словаря, в 1838 году вновь приехал в Стамбул и служил в османском правительстве переводчиком при Везир-и Азаме (фактически премьер-министре) и министре иностранных дел. В 1840 году Редхаус был переведён в османское адмиралтейство и стал членом Османского военно-морского совета. В этом качестве он отправился в Сирию и Палестину, чтобы помогать в связи между британским и османским флотами, которые в то время блокировали египетские войска в Леванте под командованием Ибрагима-паши. После окончания египетского правления в Палестине и Сирии в 1841 году Редхаус был удостоен Императорского ордена Ифтар Нишани в 1941 году, одного из рыцарских орденов Османской империи. Он оставался в Стамбуле до 1853 года, прежде чем вернуться в Лондон, чтобы работать в Министерстве иностранных дел Великобритании.

For a host of reasons (top of which was the European powers’ scramble for, and actual penetration of, Palestine/Holy Land), the perception of the importance of Palestine by the rulers of the shrinking Ottoman Empire began to change radically in the second half of the 19th century. This was a gradual process and was also reflected in Ottoman Turkish‒English dictionaries of the early and mid-19th century: the term ‘Holy Land’ was often rendered into ‘Filastin’. One such original dictionary was produced in 1856 by Sir James Redhouse, An English and Turkish Dictionary, which was later used as the basis for many Turkish‒English dictionaries, translated the English term ‘Holy Land’ into the Arabic script as ‘Dar Filastin’ دار فلسطين) ), or or ‘land of Palestine’; Redhouse 1856.).8 In Islamic terminology, with which both Redhouse and Ottoman officials were familiar, the Arabic singular form dar may mean ‘house’, ‘place’, ‘land’, ‘country’, ‘region’ or ‘territory’. This dictionary was commissioned by the American Board of Commissioners for Foreign Missions, the largest and most important American missionary organisation in the 19th century. The Board started a new mission to Palestine in 1819. But Redhouse himself had worked for the Ottoman government for many years, first as a draftsman in the late 1820s before he returned to England in 1834 to publish his first Ottoman‒ English dictionary. In 1838 Redhouse returned to Istanbul to work for the Ottoman government as an interpreter to the Vezir-i Azam (effectively Prime Minister) and the Minister for Foreign Affairs. In 1840 Redhouse was transferred to the Ottoman Admiralty and became a member of the Ottoman Naval Council. In this capacity, he went to Syria-Palestine to help with communications between the British and Ottoman fleets which at the time were blockading the Egyptian forces in the Levant under the command of Ibrahim Pasha. After the end of Egyptian rule in Palestine and Syria in 1841 Redhouse received the Sultan’s Imperial Order Iftar Nisani in 1941, one of the chivalric orders of the Ottoman Empire. He remained in Istanbul until 1853 before returning to London to work for the British Foreign Office.

Другим ключевым признаком изменения восприятия страны Палестины/Святой Земли стала административная реорганизация Османской империи в Палестине. Эти реформы частично проводились под растущим давлением европейских союзников, которые поддержали Османскую империю в её борьбе против египетской оккупации Леванта в 1831–1840 годах и во время Османско-русской (Крымской) войны 1853–1858 годов. «Больной человек Европы» также всё больше попадал под финансовый контроль европейских держав, проникновение которых в Святую Землю/Палестину было неудержимым.

Another key indicator of the shift in the perception of the country of Palestine/Holy Land was the Ottoman administrative reorganisation in Palestine – reforms which were partly instituted under growing pressure from the European allies who had backed the Ottoman Empire in its struggle against the Egyptian occupation of the Levant in 1831‒1840 and during the Ottoman‒Russian (Crimean) War of 1853‒1858. The ‘sick man of Europe’ was also increasingly falling under the financial control of the European powers, whose penetration of Holy Land/Palestine was unstoppable.

Эялеты (провинции или паш алыки) были основными административными единицами Османской империи; это деление существовало с середины XV века до 1860-х годов и возглавлялось высокопоставленными чиновниками, известными как вали, или генерал-губернаторы. В 1859 году в «A Gazetter of the World. Or Dictionary of Geographical Knowledge» (Vol. 1) член Королевского географического общества Великобритании описал Акру как пашалык Османской империи и часть Палестины.

Eyalets (provinces or pashaliks) were a primary administrative divisions of the Ottoman Empire, a division which lasted from the mid-15th century until the 1860s, and were headed by senior officials known as valis, or general governor. In 1859, in A Gazetter of the World. Or Dictionary of Geographical Knowledge (Vol. 1), a member of the British Royal Geographic Society, described Acre as a pashalik of the Ottoman Empire and a part of Palestine.

В 1860-х годах значительно ослабленная Османская империя заменила эти эялеты вилайетами (арабск.: wilayah). И эялеты, и вилайеты делились на санджаки, или ливы. Санджаки делились на казы, а казы — на нахии. В начале 1870-х годов османы также учредили особый административный статус для Иерусалима, а также для четырёх других округов, который назывался мутасаррифия (арабск.) или мютессарифлик (османский турецкий).

In the 1860s the greatly weakened Ottoman Empire replaced these eyalets with vilayets (Arabic: wilayah). Both the eyalets and vilayets were subdivided into sanjaks or liwas. The sanjaks were divided into qadas, which in turn were divided into nahiyahs. In the early 1870s the Ottomans also created a special administrative status for Jerusalem, together with four other sub-districts, called mutasarrifiyyah (Arabic) or mutasarriflik (Ottoman Turkish)

(Büssow 2011: 5; Abu-Manneh 1999: 36). Административные «реформы» 1860-х и 1870-х годов были проведены под влиянием растущего европейского влияния, и они последовали за опустошительной Крымской войной (1853–1856), в которую были вовлечены Россия, Великобритания, Франция и ослабленная Османская империя.

(Büssow 2011: 5; Abu-Manneh 1999: 36). The administrative ‘reforms’ of the 1860s and 1870s were introduced under the impact of growing European influence and they followed the devastating Crimean War (1853‒1856), which involved Russia, Britain, France and the weakened Ottoman Empire.

Непосредственной причиной войны стала ожесточённая борьба европейских держав за Палестину и за «права» христианских меньшинств в Святой Земле. Вместе со борьбой за власть над Святой Землёй и Иерусалимом эти катастрофические события вывели Палестину в центр внимания как европейцев, так и османов. Далеко идущие административные реформы Османской империи 1860-х и 1870-х годов, в сочетании с напряжённым европейским соперничеством за Святую Землю, не только повлекли административные последствия для Палестины, но и способствовали глубокому сдвигу в том, как Палестина воспринималась, переосмыслялась и переживалась в поздний османский период.

The immediate cause of the war centred on the fierce struggle of European powers for Palestine and over the ‘rights’ of Christian minorities in the Holy Land. Combined with a power struggle for the Holy Land and Jerusalem, these cataclysmic events propelled Palestine to centre stage in both European and Ottoman thinking. The far-reaching Ottoman administrative changes of the 1860s and 1870s, combined with intense European rivalry over the Holy Land, not only produced administrative consequences for Palestine but also contributed to a profound shift in the way Palestine was perceived, reconfigured and experienced in the late Ottoman period.

Сдвиг начался с изменения восприятия и переосмысления Палестины в ходе позднего Османского периода (Tamari 2011) и нашёл своё воплощение в административной и территориальной реорганизации страны.

The shift began with a change in the perception and reconceptualisation of Palestine in the course the late Ottoman period (Tamari 2011) and was embodied in the administrative and territorial reorganisation of the country.

Вдохновлённое созданием в 1861 году независимого административного мутасаррифата Горный Ливан, автономный мутасаррифат Благородного Иерусалима (араб.: متصرفية القدس الشريف ; османский турецкий: Kudüs-i Şerif Mutasarrıflığı)

Inspired by the creation of the independent administrative Mutasarrifate of Mount Lebanon in 1861, the autonomous Mutasarrifate of Noble Jerusalem (Arabic: متصرفية القدس الشريف ; Ottoman Turkish: Kudüs-i Şerif Mutasarrıflığı)

была учреждена в 1872 году и получила особый административный статус мютесаррифлика, или мютесаррифлык. Изменение восприятия Палестины частично отразилось в масштабах нового мютесаррифлика Благородного Иерусалима. Изначально он был как минимум в пять раз больше санджаков Наблус и Акка, вместе взятых. Этот очень большой мютесаррифлик никогда не задумывался как санджак, а скорее как своего рода сверхсанджак, фактически вилайет — самостоятельная провинция, полностью обособленная и заметно отличавшаяся от исторических османских административных делений аш-Шама. Кроме того, политический статус мютесаррифлика Благородного Иерусалима был уникален и в другом отношении: он находился под непосредственным управлением Стамбула (Büsso 2011; Khalidi, R. 1997: 174).

was established in 1872 and given the special administrative status of mutasarrıflığı or mutasarriflik. The shift in the perception of Palestine was partly reflected in the scale of the new Mutasarrifate of Noble Jerusalem. To begin with it was at least five times bigger than the sanjaks of Nablus and Acre put together. This very large Mutasarrifate was never intended to be a sanjak but rather a kind of super sanjak, practically a wilayah, an independent province completely separate and remarkably distinct from the historic Ottoman administrative divisions of al-Sham. Also, the political status of the Mutasarrifate of Noble Jerusalem was unique in another respect: it came under the direct authority of Istanbul (Büsso 2011; Khalidi, R. 1997: 174).

Самое важное: эти радикальные и далеко идущие административные реорганизации в Палестине проводились с согласия или при активной поддержке влиятельных местных палестинских элит (Foster 2016a). Не зафиксировано никакого местного палестинского сопротивления административному отделению Иерусалима и большей части Палестины от региона аш-Шам. Мутасаррифство Благородного Иерусалима состояло, помимо округа Иерусалим, из четырёх других крупных округов (каз): Яффа, Газа, аль-Халиль (Хеврон) и Беэр-Шева. Благодаря своим огромным размерам оно фактически стало новой провинцией, в центре которой находился священный город Иерусалим. На протяжении многих веков этот город был центральным для Provincia Palaestina, византийской Palaestina Prima и арабской провинции Джунд Филастин; он стал административным центром Мутасаррифства Благородного Иерусалима, новой провинции, которую часто смешивали или отождествляли с «Палестиной».

Crucially these radical and far-reaching administrative reorganisations in Palestine were carried out with the consent or active support of the influential local Palestinian elites (Foster 2016a). No local Palestinian opposition to administratively separating Jerusalem and much of Palestine from the al-Sham region was recorded. The Mutasarrifate of Noble Jerusalem consisted of, in addition to the district of Jerusalem, four other large districts (qadas): Jaffa, Gaza, al-Khalil (Hebron) and Beersheba. With its huge size, this made it effectively a new province, at the centre of which was the holy city of Jerusalem. The latter for many centuries had been central to Provincia Palaestina, Byzantine Palaestina Prima and the Arab province of Jund Filastin; it became the provincial capital of the Mutasarrifate of Noble Jerusalem, a new province which was often conflated or equated with ‘Palestine’.

В 1911–1912 годах губернатор мутасарифата Иерусалима Джевдет-бей написал письмо в популярную яффскую газету «Фаластин» (فلسطين), назвав себя «губернатором Палестины» (Foster 2016b; также Kushner 1987).

In 1911‒1912 the Governor of the Mutasarrifate of Jerusalem, Cevdet Bey, wrote a letter to the popular Jaffa-based newspaper Falastin ( (فلسطين calling himself the ‘Governor of Palestine’ (Foster 2016b; also Kushner 1987).

В 1872 году османы также создали административные санджаки Наблус и Акка, которые вместе с мутасаррифатом Иерусалима составили территориальную основу подмандатной Палестины в 1917–1918 годах. Однако историки не признали, что как исторические корни подмандатной Палестины, так и территориальная основа санджака Акка восходят к XVIII веку и к тому обстоятельству, что пашалык Акка не был традиционной провинцией, созданной османскими властями. Провинция Акка была современным образованием середины XVIII века. Её фактически навязал Османской империи Захир аль-Умар, который нанёс военное поражение османской армии, в 1749 году занял Акку и сделал её столицей своего эмирата со центром в Галилее. Последний фактически заменил прежнюю османскую административную провинцию Сайда. Более того, слабые османские власти впоследствии были вынуждены признать режим аль-Умара на большей части территории Палестины, и они официально пожаловали ему титул «шейха Акки, эмира Назарета, Тивериады, Цфата и шейха всей Галилеи» (Philipp 2015).

In 1872 the Ottomans also created the administrative sanjaks of Nablus and Acre, both of which, together of the Mutasarrifate of Jerusalem, formed the territorial basis of Mandatory Palestine in 1917-18. However, historians failed to recognise that both the historical roots of Mandatory Palestine and the territorial basis of the sanjak of Acre go back to the 18th century and to the fact that the province (pashalik) of Acre was not a traditional province created by the Ottoman authorities. The province of Acre was a modern creation of the mid-18th century. It was effectively imposed on the Ottoman Empire by Dhahir al-ʿUmar, who militarily defeated the Ottoman army, occupied Acre in 1749 and made it the capital of his Galilee-based emirate. The latter, in effect, had replaced the old Ottoman administrative province of Sidon. In fact, the weak Ottoman authorities were subsequently forced to recognise al-ʿUmar’s regime in large parts of Palestine and he was officially granted by them the title of ‘Sheikh of Acre, Emir of Nazareth, Tiberias, Safed, and Sheikh of all Galilee’ (Philipp 2015).

После смерти аль-Умара Ахмад-паша аль-Джаззар, теперь официально признанный правителем пашалыка Акры, продолжал управлять, как и аль-Умар, из той же столицы, Акры, с 1776 года до своей смерти в 1804 году. Это современное региональное, административное и властное наследие XVIII века сохранялось и в XIX веке и легло в основу санджака Акры.

After al-ʿUmar’s death, Ahmad Pasha al-Jazzar, now officially recognised as the Governor of the pashalik of Acre, continued to rule, as al‑ʿUmar, from the same capital, Acre, from 1776 until his death in 1804. This modern regional, administrative and power legacy of the 18th century persisted well into the 19th century and formed the basis of the sanjak of Acre.

Хотя османы при поддержке местной палестинской элиты стремились подать ясный сигнал, проведя важное административное различие между санджаками (Акка и Наблус) и мутасаррифликом (Мутасаррифство Иерусалима), некоторые в остальном проницательные авторы продолжали довольно неточно называть Мутасаррифство Иерусалима «санджаком Иерусалима» (Abu-Manneh 1999). Очевидно, что название, размер и статус Мутасаррифства Иерусалима означали, что оно сознательно задумывалось как «сверхсанджак» с особенно выдающимся статусом.

While the Ottomans, with the support of local Palestinian elites, sought to send a clear message by creating an important administrative distinction between sanjak (Acre and Nablus) and mutasarriflik (Mutasarrifate of Jerusalem), some otherwise perceptive authors continued to refer, rather inaccurately, to the Mutasarrifate of Jerusalem as the ‘Sanjak of Jerusalem’ (Abu-Manneh 1999). Clearly the naming, size and status of the Mutasarrifate of Jerusalem meant that it was consciously conceived as a ‘super sanjak’ with a particularly eminent status.

Административная реорганизация Палестины Османской империей в 1870-х годах также даёт нам некоторые указания на несомненные связи между политикой и экономикой Палестины XVIII века и позднеосманской Палестины, находившейся в процессе развития. Акко и Наблус были самыми влиятельными торговыми и производственными центрами Палестины на протяжении большей части XVIII и XIX веков, и оба играли ключевую роль в мировой торговле хлопком и текстилем Палестины и аш-Шама. Кроме того, и это крайне важно, Акко был столицей двух практически независимых режимов, основанных в Палестине, — режимов Захира аль-Умара и Ахмада-паши аль-Джаззара — почти полвека, с 1746 по 1804 год. Также любопытно, что когда были учреждены два санджака, Наблуса и Акко, первоначально они были поставлены под политическую власть мутасаррифата Иерусалима, а не Дамаска (аш-Шама). Это указывает на начало новой концепции Палестины, основанной на идее единой Святой земли, — идеи, которая начала формировать европейскую мысль в XIX веке, и с дискурсом которой были хорошо знакомы как османские чиновники в Палестине, так и местная палестинская элита, — с тем чтобы она подчинялась прямому правлению назначаемого из Стамбула мутасаррифа.

Ottoman administrative reorganisation of Palestine in the 1870s also provides us with some clues as to the unmistakable links between the politics and economy of 18th century Palestine and that of evolving late Ottoman Palestine. Acre and Nablus were Palestine’s most powerful trade and manufacturing centres throughout most of the 18th and 19th centuries and both were central to Palestine’s and al-Sham’s global trade in cotton and textiles. Also, crucially, Acre had been the capital of two practically independent Palestinebased regimes, those of Dhaher al-ʿUmar and Ahmad Pasha al-Jazzar, for almost half a century from 1746 to 1804. Also, interestingly, when the two sanjaks of Nablus and Acre were established, they were initially placed under the political authority of the Mutasarrifate of Jerusalem, rather than that of Damascus (al-Sham). This suggests the beginning of a new conceptualisation of Palestine based on the idea of a unified Holy Land – an idea which began to shape European thinking in the 19th century and a discourse with which both Ottoman officials in Palestine and local Palestinian elites were acutely aware – subject to direct rule from an Istanbul-appointed mutasarrif.

Мутасаррифат и два санджака — Акка и Наблус — в местной и международной практике обычно назывались «Палестиной».

The mutasarrifate and the two sanjaks of Acre and Nablus were commonly referred to locally and internationally as ‘Palestine’.

Образы и представления всегда обладают огромной силой, и новое деление Палестины/Святой Земли на юг и север невольно повторило исторические деления страны на южную и северную части как при византийцах (первоначально Palaestina Prima и Palaestina Secunda), так и в раннем исламе (Джунд Филастин и Джунд аль-Урдун). Однако парадоксальным образом, хотя санджаки Акры и Наблуса вскоре были присоединены к вилайету Бейрут, главным образом с целью противодействовать постоянному западному вмешательству в дела Святой Земли/Палестины, создание мутасаррифата Иерусалим (как и двух санджаков Наблус и Акра) воспринималось и фактически называлось британским консулом в Иерусалиме созданием ‘Палестины в отдельный эялет’9 (Abu-Manneh 1999: 39). Границы этого отдельного палестинского эялета, или единой Святой Земли, в целом совпадали с территорией, которая стала известна как подмандатная Палестина (Foster 2016b).

Images and perceptions are always very powerful and the new south‒ north division of Palestine/Holy Land inadvertently echoed historic south‒month divisions of the country under both the Byzantines (with originally Palaestina Prima and Palaestina Secunda) and early Islam (Jund Filastin and Jund al-Urdun). Paradoxically, however, although the sanjaks of Acre and Nablus were soon to be attached to the wilayah of Beirut, mainly in order to counter persistent Western intervention in the Holy Land/Palestine, the creation of the Mutasarrifate of Jerusalem (as well as the two sanjaks of Nablus and Acre) were perceived and actually referred to by the British consul in Jerusalem as the creation of ‘Palestine into a separate Eyalet’9 (Abu-Manneh 1999: 39). The boundaries of this distinct Palestine eyalet, or unified Holy Land, were (by and large) the territory which became known as Mandatory Palestine (Foster 2016b).

Официально османские власти, глубоко обеспокоенные вмешательством европейских держав в дела «Святой земли», стремились ограничить географический термин Филастин мутасаррифатом Благородного Иерусалима. В османском географическом учебнике 1913 года (Mekatib-i Ibtida’iye, Juğrafiya-i Osmani, Matbaa-i ‘Amire, 1332 [1913/1914], p. 193) на карте мутасаррифат Иерусалима отождествлялся с فلسطين («Палестина»).10 Однако объединение санджаков Акры и Наблуса с провинцией, или мутасаррифатом, Благородного Иерусалима породило совершенно иное представление о Палестине/Святой земле. Сочетание трёх административных округов в реестре Иерусалимского исламского шариатского суда называлось «Эялет аль-Кудс» («провинция Иерусалим») (Abu-Manneh 1999: 43).

Officially the Ottoman authorities, deeply concerned about European interference in the ‘Holy Land’, sought to confine the geographic term Filastin to the Mutasarrifate of Noble Jerusalem and a 1913 Ottoman geography textbook (Mekatib-i Ibtida’iye, Juğrafiya-i Osmani, Matbaa-i ‘Amire, 1332 [1913/1914], p. 193) had a map showing the Mutasarrifate of Jerusalem equated with فلسطين (‘Palestine’).10 However, the combination of the sanjaks of Acre and Nablus with the province or Mutasarrifate of Noble Jerusalem produced a radically different perception of Palestine/Holy Land and the combination of the ‘Three in One’ administrative districts was referred to in the register of the Islamic Sharia Court of Jerusalem as ‘Eyalet al-Quds’ (the ‘Province of Jerusalem’) (Abu-Manneh 1999: 43).

При изучении исторической преемственности в географическом делении Палестины следует иметь в виду следующее. Трёхчастное деление Османской Палестины с юга (мутасаррифство Благородного Иерусалима) на север (санджаки Наблус и Акка соответственно) перекликается с более ранними делениями страны как в раннем исламе (Джунд Филастин и Джунд аль-Урдун), так и у византийцев (Palaestina Prima, Palaestina Secunda и Palaestina Salutaris) (Rosen-Ayalon 2006: 15). Разумеется, восприятие обладает большой силой, и с исторической дистанции такое представление позднеосманской Палестины/Святой земли как «Три в одном» – «одно мутасарриflik и два санджака в одном эялете», с центром в Иерусалиме и во главе с мутасаррифством Иерусалима, – не вполне необоснованно и не является исторически беспрецедентным. Исторически мы уже наблюдали такое представление Provincia Palaestina как «Трёх в одном» у византийцев в позднюю античность, в течение которой возникло и закрепилось и понятие Святой земли. Разумеется, «три санджака» соответствуют «трём Палестинам» (Palaestina Prima, Palaestina Secunda, Palaestina Tertia); они основаны на творческой аналогии «Трёх в одном».

Historical continuities in the geographic division of Palestine should be kept in mind. The three-way division of Ottoman Palestine from south (Mutasarrifate of Noble Jerusalem) to north (the sanjaks of Nablus and Acre respectively) echoes previous divisions of the country under both early Islam (Jund Filastin and Jund al-Urdun) and the Byzantines (Palaestina Prima, Palaestina Secunda and Palaestina Salutaris) (Rosen-Ayalon 2006: 15). Of course, perceptions are very powerful and with historical hindsight this perception of late Ottoman Palestine/Holy Land as ‘Three in One’ – ‘One mutasarriflik and two sanjaks in one eyalet’, centred on Jerusalem and led by the Mutasarrifate of Jerusalem – is not entirely unjustified or historically unprecedented. Historically, we have already seen this ‘Three in One’ representation of Provincia Palaestina under the Byzantines in Late Antiquity, during which period the notion of the Holy Land also emerged and was consolidated. Of course, the ‘Three sanjaks’ are equivalent to the ‘Three Palestines’ (Palaestina Prima, Palaestina Secunda, Palaestina Tertia); they are based on the creative analogy of ‘Three in One’.

Османы сами были прямыми наследниками Византии и были осведомлены о византийских и арабских историях Ближнего Востока и Палестины.

The Ottomans were themselves direct heirs to Byzantium and would have been aware of Byzantine and Arab histories of the Near East and Palestine.

После всего сказанного, автокефальная и независимая православная Церковь «всей Палестины», опиравшаяся на Иерусалимскую Церковь, функционировала на протяжении веков под властью Османов, а её патриархи официально утверждались османским правительством. Однако с точки зрения британских имперских или колониальных взглядов можно также увидеть аналогию «трое в одном» в том, как современный Ирак был создан Великобританией после Первой мировой войны из трёх османских провинций — Багдада, Басры и Мосула, — причём столица Багдад служила точкой фокуса для современного Ирака, а также исторической отсылкой к великой мусульманской столице времён Аббасидов. Что касается Палестины, то для британцев (как и для всех европейских держав XIX века) Иерусалим служил исторической опорой и центром, вокруг которых формировалось современное представление о Палестине.

After all, the autocephalous and independent ‘All Palestine’ Orthodox Church, based on the Church of Jerusalem, operated for centuries under the Ottomans and its Patriarchs were officially approved by the Ottoman government. But from British imperial or colonial perspectives, we can also see the ‘Three in One’ analogy in the way modern Iraq was constituted by the British after the First World War, and constructed from the three Ottoman provinces of Baghdad, Basra and Mosul, with the capital Baghdad providing the focal point for modern Iraq as well as the historical reference to the great Muslim capital under the Abbasids. In the case of Palestine, for the British (as well as for all European powers in the 19th century) Jerusalem provided the historical reference and focal point for the modern conception of Palestine.

Шесть важных и тесно связанных между собой событий второй половины XIX и начала XX века способствовали объединяющим факторам «Эялета из трёх (Палестина)». Эти события, связанные с Палестиной и Святой землёй, глубоко повлияли на османскую реорганизацию и фактическое управление Палестиной. Этими событиями были:

Six important and closely related developments in the second half of the 19th and early 20th centuries contributed towards the ‘unifying’ factors of ‘Three in One (Palestine) Eyalet’. These Palestine/Holy Land developments deeply affected the Ottoman reorganisation and actual administration of Palestine. These developments were:

• Массовое паломничество и массовый туризм в Палестине.

• Large-scale pilgrimage and mass tourism in Palestine.

• Строительство новых дорожных систем для размещения потока христианских паломников.

• The construction of new road systems to accommodate the influx of Christian pilgrims.

• Учреждение миссий в Палестине/Святой Земле — как дипломатических, так и церковных.

• The establishment of Palestine/Holy Land missions, both diplomatic and ecclesiastical.

• Новая фотография Палестины/Святой Земли породила множество изображений и стала объединяющим фактором.

• The new Palestine/Holy Land photography produced mountains of images and played a unifying factor.

• Производство знаний о Святой земле (картографирование по священным текстам, топографические съёмки и археологические раскопки).

• Holy Land knowledge production (scriptural mapping, ordinance surveys and archaeological excavations).

• Археология Палестины и известные археологические находки, связанные с размахом и великолепием византийской Палестины, например, мозаичная карта на полу в Мадабе, обнаруженная в 1884 году.

• Palestine archaeology and famous archaeological discoveries related to the extent and splendour of Byzantine Palaestina, such as the Madaba Mosaic Floor Map, discovered in 1884.

Город Назарет приобрёл большое значение в конце XIX века, когда для обслуживания потока христианских паломников были построены первые современные колёсные дороги, а в Нижней Галилее была проложена главная дорога, соединившая христианские святыни Назарета, Кафр-Канны и Тивериады (Karmon 1960: 251). Приток христианских паломников и европейских туристов в Палестину тесно связал Галилею с остальной частью Палестины. Это проявилось и в строительстве семи башен с часами в европейском стиле в центре общественных пространств ключевых городов позднеосманской Палестины (Яффа, Хайфа, Акко, Назарет, Сафед, аль-Кудс и Наблус), возведённых в 1900–1903 годах по местной инициативе и из камня, добытого в Палестине.

The town of Nazareth became very important at the end of the 19th century as the first modern carriage roads were built to serve the influx of Christian pilgrims and the main road was constructed in lower Galilee to connect the Christian holy places of Nazareth, Kafr Kanna and Tiberias (Karmon 1960: 251). The influx of Christian pilgrims and European tourists to Palestine linked the Galilee very closely with the rest of Palestine. And this can be seen in the construction of seven European-style clock towers at the heart of the public spaces of key cities of late Ottoman Palestine (Jaffa, Haifa, Acre, Nazareth, Safad, al-Quds and Nablus), built between 1900 and 1903 at local initiatives and from stones quarried in Palestine.

Созданные в ознаменование серебряного юбилея правления османского султана Абдул-Хамида II, часовые башни стали новыми символами современного учёта времени и модерности. За исключением часовой башни в Аль-Кудсе, которую британцы взорвали в 1922 году, эти часовые башни остаются ключевыми ориентирами палестинской модерности. Влияние паломничества промышленного масштаба и современного массового туризма на управление Палестиной позднего периода трудно переоценить. Следовательно, и, возможно, неудивительно, в 1906 году два округа — Назарет и Тиверия в Галилее — были присоединены к мутасарифату Благородного Иерусалима, главным образом для того, чтобы принять новое массовое паломничество и туризм из России, Европы и США и облегчить выдачу единой туристической визы христианским паломникам и путешественникам в Палестине (Bussow 2011: 70; Kark 1994: 131).

Designed to commemorate the silver Jubilee of the reign of the Ottoman Sultan ‘Abd al-Hamid II, the clock towers served as new symbols of modern time-keeping and modernity. With the exception of the clock tower of al-Quds — which was blown up by the British in 1922 — these clock towers have remained key landmarks of Palestinian modernity. The impact of the industrial-scale pilgrimage and modern mass tourism on the administration of late Palestine can hardly be overstated. Consequently, and, perhaps not surprisingly, in 1906 the two districts of Nazareth and Tiberias in the Galilee were attached to the Mutasarrifate of Noble Jerusalem, mainly in order to accommodate the new mass pilgrimage and tourism from Russia, Europe and the US and facilitate the issuance of a single tourist visa to Christian pilgrims and travellers in Palestine (Bussow 2011: 70; Kark 1994: 131).

Не только они укрепили связи и «единство» христианских святых мест Иерусалима и тех, что находятся в Галилее (включая Назарет и Тивериаду). Они также начали оказывать серьёзное влияние на политическую экономику и новые географические представления о стране — представления, как мы увидим ниже, разделяемые как европейскими и османскими чиновниками в Палестине, так и местными палестинцами.

Not only had they reinforced the links between, and ‘unity’ of, the Christian holy sites of Jerusalem and those of the Galilee (Nazareth and Tiberias included). They also began to have a major impact on the political economy and the new geographical perceptions of the country – perceptions, as we shall see below, shared by European and Ottoman officials in Palestine as well as local Palestinians.

Разумеется, на протяжении второй половины XIX века османские чиновники в Палестине были решительно настроены противостоять европейскому вмешательству в Святую землю, одновременно идя на уступки европейским державам либо под сильным давлением, либо из-за меняющихся османских союзов с европейскими государствами. С точки зрения перемен в позднеосманской Палестине восприятие османского административного устройства Палестины как провинции «Три в одном», состоявшей из двух административных санджаков и мутасаррифлика и центрированной вокруг Мутасаррифата Благородного Иерусалима, очевидно, оказало серьёзное влияние на имперское мышление Великобритании в период Первой мировой войны, особенно после 1918 года. Так, в 1921 году первый британский Верховный комиссар по Палестине сэр Герберт Сэмюэл учредил Высший мусульманский совет, в который входили президент и четыре члена, двое из которых должны были представлять бывший Мутасаррифат Благородного Иерусалима, а остальные двое — бывшие санджаки Наблус и Акра.

Of course, throughout the second half of the 19th century Ottoman officials in Palestine were determined to resist European intervention in the Holy Land, while making concessions to European powers either under intense pressures or due to shifting Ottoman alliances with European powers. From the perspective of the changes in late Ottoman Palestine, the perception of the Ottoman administrative rearrangement of Palestine as a ‘Three in One’ province, consisting of two administrative sanjaks and mutasarriflik and centred on the Mutasarrifate of Noble Jerusalem, evidently had a major impact on British imperial thinking during the First World War but especially after 1918. For instance, in 1921 the first British High Commissioner for Palestine, Sir Herbert Samuel, established the Supreme Muslim Council which consisted of a president and four members, two of whom were to represent the former Mutasarrifate of Noble Jerusalem and the remaining two to represent the former sanjaks of Nablus and Acre.

Эти два санджака и один мутасаррифлык соответствовали трём административным округам позднеосманской Палестины (Dumper 1994).

These two sanjaks and one mutasarriflik corresponded to the three administrative districts of late Ottoman Palestine (Dumper 1994).

Центральным элементом смены парадигмы в позднеосманской Палестине было представление, сложившееся на протяжении конца XIX века, согласно которому Мутасаррифат Иерусалима вместе с санджаками Наблуса и Акки объединял историческую «Палестину», или Святую землю, в единую самостоятельную страну. Это представление не ограничивалось европейскими и палестинскими авторами. С политической и стратегической точки зрения оно также прослеживалось в важном османском документе — «Филистин Рисалеси», военном руководстве, выпущенном для ограниченного распространения среди офицеров 8-го армейского корпуса в Палестине в начале Первой мировой войны. Это демографическое и географическое обследование провинции Палестина включало топографические карты, статистические таблицы и геоэтнографию Палестины. В руководстве также содержалась общая карта страны, на которой границы Палестины выходили далеко за пределы границ Мутасаррифата Иерусалима. В 1872 году границы этого мутасаррифлика с его пятью округами (казами) — Иерусалимом, Яффой, Газой, Беэр-Шевой и Эль-Халилем — имели сходство как с византийским делением Palaestina Prima, так и с ранним арабо-исламским делением Джунд Филастин. Северные границы на карте «Филистин Рисалеси» включали реку Литани и город Тир. Карта охватывала всю Галилею и части южного Ливана, а также санджаки Наблуса и Акки (Tamari 2011).

Central to the paradigm shift in late Ottoman Palestine was the perception throughout the late 19th century that the Mutasarrifate of Jerusalem, together with the sanjaks of Nablus and Acre, unified historic ‘Palestine’, or the Holy Land, into a distinct country. This was not confined to European and Palestinian authors. Politically and strategically this conception was also evident from an important Ottoman document, Filastin Risalesi, a military handbook issued for limited distribution to the officers of the Eighth Army Corps in Palestine at the beginning of the First World War. A demographic and geographic survey of the Palestine province, the manual included topographic maps, statistical tables and a geo-ethnography of Palestine. It also contained a general map of the country in which the boundaries of Palestine extended far beyond the frontiers of the Mutasarrifate of Jerusalem. In 1872 the boundaries of this mutasarriflik, with its five districts (qadas) of Jerusalem, Jafa, Gaza, Beersheba and al-Khalil, had analogies to both the Byzantine delineation of Palaestina Prima and the early Arab Islamic delineation of Jund Filastin. The northern borders of the Filastin Risalesi map included the Litani River and the city of Tyre. The map encompassed all of the Galilee and parts of southern Lebanon, as well as the sanjaks of Nablus and Acre (Tamari 2011).