Палестинские ответы на принудительное выселение и этническую чистку их деревень и городов «дискурсивно богаты, сложны и многообразны» (Slyomovics 2002). В последние десятилетия были созданы и продолжают создаваться романы, стихотворения, фильмы, пьесы, этнографическая и фотографическая документация, карты, архивы устной истории, интернет-сайты и широкий спектр мероприятий в изгнании и во внутренне перемещённых общинах, многие из которых направлены на противодействие израильскому отрицанию и исправление искажений через умолчание и ложное изображение, которые стирают палестинское присутствие на этой земле. Кроме того, большое число книг было издано как внутри Израиля, так и в Бирзейтском университете; все они посвящены деревням, которые были опустошены и разрушены. Они составляют часть обширной исторической и художественной литературы, в которой разрушенные палестинские деревни «возрождаются, и их существование прославляется» (Slyomovics 2002). В период после 1948 года палестинцы сохраняли многозначный смысл своих арабских названий и многослойную палестинскую идентичность, заключённую в древних названиях (Ashrawi 1995: 132‒134; Doumani 1995).

Palestinian responses to forced depopulation and ethnic cleansing from their villages and towns are ‘discursively rich, complex and protean’ (Slyomovics 2002). In recent decades novels, poems, films, plays, ethnographic and photographic documentation, maps, oral history archives, online websites, and a wide range of activities in exiled and internally displaced communities have been and are being produced, many with the aim of countering Israeli denial and correcting distortions of omission and commission that eradicate the Palestinian presence in the land. Also a large number of books have been produced both inside Israel and at Birzeit University, all dedicated to villages that have been depopulated and destroyed. These form part of a large historical and imaginative literature in which the destroyed Palestinian villages are ‘revitalised and their existence celebrated’ (Slyomovics 2002). In the post-1948 period Palestinians maintained the multiple meaning of their Arabic names and the multi-layered Palestinian identity embedded in ancient names (Ashrawi 1995: 132‒134; Doumani 1995).

Палестинский национализм (как светский, так и религиозный) однако, как и все остальные современные национализмы, с его формированием национального сознания является современным явлением (Khalidi, R. 1998). Но это не должно автоматически смешиваться с социальной, культурной и религиозной идентичностью палестинцев, которые глубоко укоренены в земле, а также в древней истории и топонимической памяти Палестины. Более того, палестинцы до катастрофы 1948 года были преимущественно крестьянами, глубоко укоренившимися в физических и культурных ландшафтах Палестины. Местный диалект и названия их деревень и городов сохраняли многослойное и разнообразное культурное наследие страны.

Palestinian nationalism (both secular and religious strands) however – like all other modern nationalisms – with its construction of national consciousness, is a modern phenomenon (Khalidi, R. 1998). But this must not be automatically conflated with the Palestinians’ social, cultural and religious identities, which are deeply rooted in the land as well as in the ancient history and toponymic memory of Palestine. Furthermore, the Palestinians, until the 1948 catastrophe, were predominantly peasants, deeply rooted in the physical and cultural landscapes of Palestine. The local dialect and the names of their villages and towns preserved the multi-layered and diverse cultural heritage of the country.

Сегодня палестинцы в культурном и языковом отношении являются арабами и в основном, но не исключительно, мусульманами. Палестинское мусульманское население в основном происходит от местных палестинских христиан и иудеев, принявших ислам после исламского завоевания в VII веке, и унаследовало многие социальные, культурные, религиозные и языковые традиции древней Палестины, в том числе традиции израильтян, ханаанеев и филистимлян (Shaban 1971: 25–161; Donner 1981; Nebel and Oppenheim 2000; Rose 2010; Esler 2011). Кроме того, сходство арабского языка с угаритским позволяет предположить, что арабский язык не был поздним пришельцем в Палестину после арабо-мусульманского завоевания 638 года н. э. (Ra’ad 2010). Также многие палестинцы являются арабами-христианами, имеющими исторические корни в Палестине и долгое наследие на земле, где жил Христос. Комментируя многослойную культурную идентичность и разнообразное наследие палестинцев, палестинский социолог Самих Фарсун (1937–2005) пишет:

Today the Palestinians are culturally and linguistically Arab and largely but not exclusively Muslim. The Palestinian Muslim population was mainly descended from local Palestinian Christians and Jews who had converted to Islam after the Islamic conquest in the 7th century and inherited many of the social, cultural, religious and linguistic traditions of ancient Palestine, including those of the Israelites, Canaanites and Philistines (Shaban 1971: 25–161; Donner 1981; Nebel and Oppenheim 2000; Rose 2010; Esler 2011). Furthermore, the similarities between their Arabic language and Ugaritic suggests that Arabic was not a late intruder into Palestine from 638 AD onwards, following the Arab Muslim conquest (Ra’ad 2010). Also many Palestinians are Christian Arabs who have historic roots in Palestine and a long heritage in the land where Christ lived. Commenting on the multi-layered cultural identity and diverse heritage of the Palestinians, Palestinian sociologist Samih Farsoun (1937–2005) writes:

Палестинцы являются потомками обширного смешения местных и региональных народов, включая ханаанеев, филистимлян, евреев, самарян, эллинизированных греков, римлян, арабов-набатеев, кочевых племён арабов, некоторых европейцев из времён крестовых походов, некоторых турок и других меньшинств. Однако после исламских завоеваний VII века они стали преимущественно арабами. Таким образом, этот смешанный народ на протяжении по меньшей мере четырнадцати веков развивал арабо-исламскую культуру. (Farsoun 2004: 4)

Palestinians are descendants of an extensive mixing of local and regional peoples, including the Canaanites, Philistines, Hebrews, Samaritans, Hellenic Greeks, Romans, Nabatean Arabs, tribal nomadic Arabs, some Europeans from the Crusades, some Turks, and other minorities; after the Islamic conquests of the seventh century, however, they became overwhelmingly Arabs. Thus, this mixed-stock of people has developed an Arab-Islamic culture for at least fourteen centuries. (Farsoun 2004: 4)

Развитие палестинского национализма в последние десятилетия принесло с собой гораздо большее осознание критической археологии и исторического письма, основанного на критическом библеистическом изучении, а также вопроса об общем историческом наследии Палестины и палестинцев (Thompson 2003: 1).

The development of Palestinian nationalism in recent decades has brought with it a much greater awareness of critical archaeology and historical writing based on critical Biblical Studies and the question of the shared historical heritage of Palestine and the Palestinians (Thompson 2003: 1).

Кроме того, любопытно, что палестинский учёный Мазин Кумсийе в своей работе «Делиться землёй Ханаана» предложил более реалистичный и менее дихотомичный подход к спору о ханаанеях и израильтянах. Он выступил за сосуществование в Палестине–Израиле, основанное на общем историческом наследии и культурном и генетическом родстве «ханаанского народа»: мизрахим-евреев, палестинских христиан и мусульман (Qumsiyeh 2004: 28‒30; см. также Nebel and Oppenheim 2000).

Also, interestingly, Palestinian scholar Mazin Qumsiyeh has suggested, in his Sharing the Land of Canaan, a more realistic and less dichotomous approach to the debate on Canaanites–Israelites. He argued for coexistence in Palestine–Israel based on shared historical heritage and cultural and genetic affinities between the ‘Canaanitic people’: Mizrahi Jews and Palestinian Christians and Muslims (Qumsiyeh 2004: 28‒30; see also Nebel and Oppenheim 2000).

Действительно, было бы небезосновательно утверждать, что современные палестинцы с большей вероятностью являются потомками древних филистимлян (и израильтян), чем ашкеназские евреи, многие из которых были европейцами, принявшими иудаизм. Исторически, в отличие от мифа об «изгнании и возвращении», многие из первоначальных еврейских жителей древней Палестины остались в стране и через много поколений приняли христианство и ислам. Сегодня же, в отличие от мифологизированных ашкеназско-сионистской и арабско-националистической историографий, всё больше археологов и библеистов убеждаются в том, что предки израильтян никогда не находились в Египте, а библейская парадигма военного завоевания Ханаана полностью вымышлена. Более того, археологические данные подрывают, в частности, Книгу Иисуса Навина. Если исход из Египта и сорокалетнее странствие по пустыне вокруг Синая не могли иметь места, а военное завоевание «укреплённых городов» древней Палестины (согласно Второзаконию 9:1: «большие города, огороженные до неба») полностью опровергнуто археологией, то кем же тогда были эти израильтяне, филистимляне или ханаанеи?

Indeed, it would not be unreasonable to argue that the modern Palestinians are more likely to be the descendants of the ancient Philistines (and Israelites) than Ashkenazi Jews, many of whom were European converts to Judaism. Certainly historically, in contrast to the myth of ‘exile and return’, many of the original Jewish inhabitants of ancient Palestine remained in the country but had accepted Christianity and Islam many generations later. Today, however – in contrast to the mythologised Ashkenazi Zionist and Arab nationalist historiographies – more and more archaeologists and biblical scholars are convinced that the ancestors of the Israelites had never been in Egypt and that the biblical paradigm of a military conquest of Cana’an was completely fictional. Indeed, the archaeological evidence undermines, in particular, the Book of Joshua. If the Exodus from Egypt and the forty-year desert journey around Sinai could not have happened and the military conquest of the ‘fortified cities’ ancient Palestine (according to Deuteronomy 9:1: ‘great cities with walls sky-high’) were totally refuted by archaeology, who, then, were these Israelites, Philistines or Canaanites?

Палестинские цифровые архивы устных историй и топонимических воспоминаний о сотнях разрушенных деревень и городов в последние десятилетия стали значимой методологией не только для создания альтернативной истории палестинской Накбы и памяти об утраченной исторической Палестине, но также для продолжающейся коренной жизни, живых палестинских практик и устойчивой человеческой экологии. В отличие от израильской колонизаторской индустрии наследия, в духе туристического обращения с объектами культуры, и супремистской библейской археологии, одержимой мифологическими повествованиями и сборкой археологических фрагментов, коренные палестинцы уделяли большое внимание чрезвычайно богатым пластам деревенской истории и устных традиций как напоминанию о непрерывности местной жизни и живых практик (Said 2004: 49; Masalha 2008: 123–156).

Palestinian digitally archived oral histories and toponymic memories of the hundreds of destroyed villages and towns have emerged in recent decades as a significant methodology not only for the construction of an alternative history of the Palestinian Nakba and memories of the lost historic Palestine but also for an ongoing indigenous life, living Palestinian practices and a sustained human ecology. In contrast with the Israeli settler-colonial heritage- style industry and a supremacist biblical archaeology, with its obsession with myth-narratives and assembling archaeological fragments, indigenous Palestinians have devoted much attention to the enormously rich sedimentations of village history and oral traditions as a reminder of the continuity of native life and living practices (Said 2004: 49; Masalha 2008: 123–156).

Деколонизация истории, возвращение и сохранение древнего наследия и материальной культуры Палестины и палестинцев крайне важны. Настоятельно необходимо преподавать древнюю историю Палестины и коренного палестинского народа (мусульман, христиан, самаритян и евреев), в том числе создавать новые критические палестинские учебники для школ, колледжей и университетов, а также для миллионов изгнанных палестинских беженцев. Это понимание и преподавание должны охватывать новые критические археологические исследования Палестины и новое критическое осмысление древней истории и памяти этой земли.

Decolonising history and reclaiming and preserving the ancient heritage and material culture of Palestine and the Palestinians is vital. There is an urgent need to teach the ancient history of Palestine and the indigenous Palestinians (Muslims, Christians, Samaritans and Jews), including the production of new and critical Palestinian textbooks for schools, colleges and universities, as well as for the millions of exiled Palestinian refugees. This understanding and teaching should encompass the new critical archaeology scholarship of Palestine and the new critical understanding of the ancient history and memories of the land.