Описывая историю Палестины XVIII века, идею социальной и экономической автономии палестинцев под властью Османской империи блестяще раскрыл Бешара Думани (1995), уделив особое внимание социальной истории Джебаль-Наблуса XVIII века. Его работа выполнена в рамках парадигмы Альберта Хурани о «городских нотаблях» (а'аян): политических и экономических элитах провинциальных арабских городов и местечек, которые выступали в роли «патрицианских» посредников между имперской столицей в Стамбуле и провинциальным обществом и управляли провинциями обширной Османской империи. Городские социальные элиты Палестины, как и в остальном арабском Востоке, стремились контролировать региональную и дальнюю торговлю и доминировать в землевладении на селе.

Writing Palestine into the history of the 18th century, the idea of Palestinian social and economic autonomy under the Ottomans was masterfully explored by Beshara Doumani (1995) with special reference to the social history of 18th century Jabal Nablus. This was done within the framework of Albert Hourani’s paradigm of the ‘urban notables’ (a’ayan): the political and economic elites in provincial Arab cities and towns that served as ‘patrician’ intermediaries between the imperial capital in Istanbul and provincial society and governed the provinces of the vast Ottoman Empire. The urban social elites of Palestine, as in the rest of the Arab East, sought to control regional and distant trade and dominate landownership in the countryside.

Однако в позднеосманской Палестине города были относительно небольшими, а городские социальные элиты зависели от покровительства османских властей и были связаны с окружающими их деревнями и массой крестьянства сельской местности.

However, in late Ottoman Palestine cities were relatively small and urban social elites were dependent on Ottoman patronage and interdependent with their surrounding villages and the mass peasantry of the countryside.

Однако история Палестины периода Османской империи не может ограничиваться политикой городских нотаблей Хураны или иными формами политики элит — будь то политика жадных феодальных землевладельцев, эксплуатировавших палестинских крестьян через систему откупов земель ильтизам, или политика благодетельных аристократов-патрициев, основавших в стране замечательные благотворительные вакфы. Хотя эти городские элиты и сопротивлялись прямому османскому правлению в Палестине, они в своём большинстве происходили из тех же социальных слоёв, а их политика оставалась семейно-ориентированной, яростно конкурентной и глубоко раздробленной (Mao’z 1968: 113) и, в конечном счёте, неэффективной. Кроме того, всю историю Палестины нельзя свести к одной парадигме: имперской модели «патрон–клиент» и политике элит. Важно, что эта социальная автономия городских аянов в Палестине не может объяснить внезапное возникновение политической автономии «снизу» и «изнутри» — почти независимого палестинского образования в XVIII веке, государства аль-Захир аль-Умар в Палестине, которое стало ближайшим к современному независимому государству, что Палестина когда-либо имела. Однако эта элитарная парадигма местных «городских нотаблей» повлияла на целое поколение историков современного Ближнего Востока. Историки often опасаются ставить под сомнение устоявшиеся парадигмы, и поскольку от них зависит столько академических карьер, это отчасти объясняет, почему мощному государству аль-Умара в Палестине, просуществовавшему почти полвека, уделялось лишь незначительное внимание.

But the history of Ottoman Palestine cannot be confined to the politics of Hourani’s urban notables or other forms of elite politics, whether this is centred on greedy feudal landlords who exploited the Palestine peasantry through the Ottoman iltizan land-cultivation system or on benevolent aristocratic patricians who set up remarkable charitable waqf foundations in the country. Although these urban elites resisted direct Ottoman rule in Palestine, they were drawn for the most part from the same social classes and their politics remained family-centred, fiercely competitive and deeply fractious (Mao’z 1968: 113) and, ultimately, ineffective. Also, the entire history of Palestine cannot be reduced to one paradigm: the imperial patron‒client framework and elite politics. Crucially, this social autonomy of the urban ‘ayans’ in Palestine cannot account for the dramatic emergence political autonomy ‘from below’ and ‘from within’ of an almost independent Palestinian entity in the 18th century, the al-ʿDhaher al-ʿUmar state of Palestine, which was the closest Palestine got to a modern independent state. However, this elite paradigm of local ‘urban notables’ has influenced an entire generation of historians of the modern Middle East. Historians are often wary of challenging established paradigms and, with so many academic careers depending on them, this partly explains why al-ʿUmar’s powerful state in Palestine, which lasted for nearly half a century, has been studied only marginally.