По практическим причинам историческое развитие терминов и географических названий часто предшествует развитию понятий и следует за ним. Хотя геополитический термин «Палестина» можно проследить до позднего бронзового века и коренных филистимлян, закрепление понятия «Палестина» восходит к Геродоту и другим греческим историкам, этнографам и географам классической античности. Настоящее исследование намерено связать Палестину позднего бронзового века и Палестину классической античности с современностью и изучить этимологию топонимов Палестины — термин происходит от греческих слов topos («место») и onoma («имя») — а также их изменения во времени и в пространстве.

For practical reasons, the historical evolution of terms and place names often precedes and follows the evolutions of concepts. Although the geo-political term Palestine can be traced to the late Bronze Age and the indigenous Philistines, the consolidation of the concept of Palestine can be traced to Herodotus and other Greek historians, ethnographers and geographers of Classical Antiquity. This study intends to link Bronze Age Palestine and Classical Antiquity Palestine with modern times and explore the etymology of Palestine toponyms – the term derives from the Greek words topos (‘place’) and onoma (‘name’) – and their changes through and across time.

Современная палестинская коллективная память и топонимы эволюционировали от неолита до новейшего времени, впитав множество традиций и сохранив общее, многослойное наследие этой земли. В преимущественно крестьянском обществе, на одной из самых плодородных земель Плодородного полумесяца, многие палестинские арабские топонимы были образованы от съедобных растений (например, сортов фасоли, чечевицы), плодовых деревьев (оливы, инжира, виноградной лозы) и природных географических объектов (холмов, лугов, родников, ручьёв, вади, долин и гор).

Modern Palestinian collective memory and place names have evolved from the Neolithic Age into the modern period by embracing multiple traditions and preserving the shared and multi-layered heritage of the land. In a largely peasant society with one of the most fertile lands in the Fertile Crescent, many Palestinian Arab toponyms were based on plant foods (such as varieties of beans, lentils), fruit trees (olive, fig, vine) and natural geographical sites (hills, meadows, springs, streams, wadis, valleys and mountains).

В целом названия палестинских деревень и городов были очень устойчивыми, тогда как названия провинций и округов со временем менялись.

By and large the names of Palestinian villages and towns were very stable, but names of provinces and districts were evolving.

Палестина встречается на самых ранних известных картах мира, начиная с позднеантичного периода, а также на знаменитой «словесной карте» Клавдия Птолемея (100 – ок.

Palestine is found on the earliest known world maps beginning with Late Antiquity and the famous ‘word map’ of Claudius Ptolemy (100–c.

170 н. э.). Разумеется, картография — практическая наука, и с тех пор как Птолемей во II веке составил карту мира, известного эллинистическому обществу, картография никогда не была «объективным» отображением реальности. В Средние века картографию развивали мусульманские географы, такие как аль-Хорезми, и использовали её на службе Аббасидского государства и в практических целях: для международной мусульманской торговли, навигации и паломничества. В новое время картография и переименование также были центральными в расширении европейской торговли и строительстве империй (Bassett 1994:

170 AD). Of course, cartography is a practical science and since Ptolemy produced a map of the world known to Hellenistic society in the 2nd century cartography has never been about ‘objective’ representation of reality. In the Middle Ages cartography was developed by Muslim geographers such as al-Khawarizmi and deployed in the service of the Abbasid state and for practical purposes such as international Muslim trade, navigation and pilgrimage. In modern times cartography and renaming were also central to expanding European trade and empire-building (Bassett 1994:

316–335).

316–335).

Названия мест (включая населённые пункты, такие как деревни, города, улицы и страны, а также природные объекты, такие как горы, холмы, долины, реки, родники и вади) призваны «давать представление о историческом и культурном наследии мест и регионов» (Kearns and Berg 2002: 284). Однако на деле названия мест — это не просто пространственные ориентиры; они укоренены в отношениях власти, борьбе за землю и ресурсы, а также в идентичности людей, населяющих эти места (Kearns and Berg 2002).

Place names (including human settlements such as villages, towns, cities, streets and countries and natural places such as mountains, hills, valleys, rivers, springs and wadis) are meant ‘to provide clues as to the historical and cultural heritage of places and regions’ (Kearns and Berg 2002: 284). Yet in reality place names are not just spatial references; they are rooted in power relations and struggles over land and resources and the identities of the people that inhabit these places (Kearns and Berg 2002).

Споры о земле, топонимах, наименованиях и переименованиях между коренными народами и поселенцами-колонистами распространены повсеместно. Примерами служат Зимбабве (Родезия), Islas Malvinas (Фолклендские острова), Стамбул (Константинополь), Северная Ирландия (Ольстер; Шесть графств), Азания (Южная Африка), Аотеароа (Новая Зеландия), Палестина (Израиль), аль-Кудс (Иерусалим) (Masalha 2007, 2012, 2013; Benvenisti 2002; Zerubavel 1995, 1996; Yacobi 2009; Gann 1981; Nyangoni 1978; Abu El-Haj 2001; Ra‘ad 2010; Berg and Kearns 1996; Berg and Vuolteenhaho 2009; Nash 1999; Housel 2009; Kadmon 2004). В наше время стремление переименовывать географические объекты также связано с утверждением прав на страну. Такой акцент на географических названиях в контексте национализма показывает, как гегемонистские политические элиты и государственные власти используют топонимический процесс для конструирования новой коллективной памяти и «изобретения традиций» (Hobsbawm and Ranger 1996), а также как тактику захвата земель и идеологического возврата к предположительно древнему или мифическому «золотому веку». Государственные власти применяют стратегии переименования, чтобы стереть более ранние политические, социальные и культурные реальности и сконструировать новые представления о национальной идентичности (Guyot and Seethal 2007; Nash 1999; Azaryahu and Kook 2002; Azaryahu 1996, 1997).

Struggles over land, toponyms, naming and renaming between indigenous peoples and settler-colonists are common. Examples include Zimbabwe (Rhodesia), Islas Malvinas (the Falkland Islands), Istanbul (Constantinople), Northern Ireland (Ulster; the Six Counties), Azania (South Africa), Aotearoa (New Zealand), Palestine (Israel), al-Quds (Jerusalem) (Masalha 2007, 2012, 2013; Benvenisti 2002; Zerubavel 1995, 1996; Yacobi 2009; Gann 1981; Nyangoni 1978; Abu El-Haj 2001; Ra‘ad 2010; Berg and Kearns 1996; Berg and Vuolteenhaho 2009; Nash 1999; Housel 2009; Kadmon 2004). In modern times the drive to rename geographical sites is also about staking claims to a country. This focus on place names in the context of nationalism shows how hegemonic political elites and state authorities use the toponymic process as a way of constructing a new collective memory and ‘inventing traditions’ (Hobsbawm and Ranger 1996) and as a tactic of land-grabbing as well as an ideological reversion to a supposedly ancient or mythical ‘golden age’. State authorities deploy renaming strategies to erase earlier political, social and cultural realities and to construct new notions of national identity (Guyot and Seethal 2007; Nash 1999; Azaryahu and Kook 2002; Azaryahu 1996, 1997).

В свете сионистской этнической чистки большей части Палестины в 1948 году и нынешней реальности отношений колонизатора и колонизированного в стране, либеральный сионистский лозунг о том, что история современной Палестины сосредоточена на идее «одной земли и двух народов», звучит пусто. Асимметрия власти в Палестине определяет работы почти всех израильских «новых историков». Данная работа, напротив, бросает вызов этой перспективе, основанной на «сионистском национализме», и выступает за деколонизирующие методологии; она утверждает, что национальная перспектива служит для того, чтобы скрыть сердцевину конфликта в Палестине; далее она утверждает, что в основе вопроса о Палестине лежит крайне асимметричный конфликт между элиминаторским европейским колонистским движением поселенцев, поддерживаемым крупными западными державами (сначала Британией, а теперь США), и коренным народом Палестины. Более того, картографирование и присвоение названий местам, а также государственно финансируемые исследования были центральными для современного европейского завоевания мира, построения империй и колонизаторских проектов поселенцев, включая сионистский проект. Учёные часто предполагают, что топонимы дают ключи к историческому и общему наследию мест и регионов. В данной работе теория социальной памяти используется для анализа культурной политики наречения мест в Израиле. Опираясь на исследование Мориса Хальбвакса о конструировании социальной памяти латинскими крестоносцами и христианскими паломниками Средневековья, работа показывает топонимические стратегии сионистов в Палестине: их наложение ветхозаветных и талмудических топонимов было призвано стереть местное палестинское и арабское исламское наследие страны. В довоенный период, до Накбы, сионистские топонимические схемы опирались на западные исследования Ветхого Завета XIX века, посвящённые «именам» и «местам», и присваивали палестинские топонимы. После этнической чистки Палестины в 1948 году и разрывов, вызванных Насбой, израильское государство, уже контролировавшее 78 процентов территории, ускорило свой топонимический проект и применило методы, главной чертой которых была мемоцид. Эти колониальные методы продолжились и в период оккупации после 1967 года и по-прежнему угрожают уничтожением разнообразного культурного и исторического наследия этой земли.

In view of the Zionist ethnic cleansing of most of Palestine in 1948 and the current reality of coloniser/colonised in the country, the liberal Zionist slogan that the history of modern Palestine centres on the idea of ‘one land, two peoples’ rings hollow. The asymmetry of power in Palestine informs the works of nearly all Israeli ‘New Historians’. This work, by contrast, challenges this ‘Zionist nationalism’-based perspective and argues for decolonising methodologies; this work argues that the nationalism perspective serves to camouflage the heart of the conflict in Palestine; it argues further that at the heart of the question of Palestine is the vastly asymmetrical conflict between an eliminationist European settler-colonialist movement, backed by major Western powers (first Britain and now the US), and the indigenous people of Palestine. Furthermore, place-naming cartography and state-sponsored explorations were central to the modern European conquest of the earth, empire-building and settler-colonisation projects, the Zionist enterprise included. Scholars often assume that place names provide clues to the historical and shared heritage of places and regions. This work uses social memory theory to analyse the cultural politics of place-naming in Israel. Drawing on Maurice Halbwachs’ study of the construction of social memory by the Latin Crusaders and Christian medieval pilgrims, the work shows Zionists’ toponymic strategies in Palestine: their superimposition of Old Testament and Talmudic toponyms was designed to erase the local Palestinian and Arab Islamic heritage of the country. In the pre-Nakba period Zionist toponymic schemes utilised 19th century Western explorations of Old Testament ‘names’ and ‘places’ and appropriated Palestinian toponyms. Following the ethnic cleansing of Palestine in 1948 and the ruptures of the Nakba, the Israeli state, now in control of 78 per cent of the land, accelerated its toponymic project and pursued methods whose main features were memoricide. Continuing into the post-1967 occupation, these colonial methods continue to threaten the destruction of the diverse cultural and historic heritage of the land.

Топонимы исторической Палестины происходят из самых разных источников, включая финикийский, филистимский, арамейский, греческий, древнееврейский и арабский языки. Эти топонимы отражают многослойную культурную идентичность Палестины. Социальное и культурное значение топонимической памяти и географического обозначения мест и терминов в исторических сочинениях очевидно во многих трудах, посвящённых древней, средневековой и современной Палестине. Классический пример – упоминание названия древней Палестины в «Истории» (или «Histories», 1987) Геродота, написанной в 450–420-х годах до н. э.

The toponyms of historic Palestine derive from a wide range of sources, including Phoenician, Philistine, Aramaic, Greek, Hebrew and Arabic – toponyms which are representative of the multi-layered cultural identity of Palestine. The social and cultural importance of toponymic memory and geographical rendering of sites and terms in historical writing is evident in many histories from antiquity, medieval and modern Palestine. One classical example is the listing of the name of ancient Palestine in Histories (or The History, 1987) by Herodotus, written from the 450s to the 420s BC.

Считается, что Геродот посетил Палестину в пятом десятилетии V века до нашей эры. Подобно классической традиции греческой и римской историографии, труд Геродота придавал наибольшее значение устным свидетельствам о современной истории (Robinson, C. 2003: 26). Геродот был первым историком, который обозначил географический регион, назвав его Палаистинê (Παλαιστίνη), что было гораздо шире древней Филистии. Он упоминает Палестину или «Сирию», либо просто «Палаистинê», пять раз, имея в виду область, охватывающую отдельный регион между Финикией и Египтом (Rainey 2001; Jacobson 1999). Геродот также упоминает город Аскалон (аккадский: Isqalluna; греческий: Ascalon; арабский: ‘Asqalan; латинский: Ascalonia; иврит: Ashkelon), большой древний портовый город, который восходит к неолиту. Во времена Геродота Палестина была глубоко политеистической, и поэтому, в отличие от мифо-повествований Библии, Геродот не упоминает евреев или монотеизм, а описывает Аскалон как город, имевший храм Афродиты и политеистическую традицию. Хотя «История» Геродота ныне считается основополагающим трудом по истории в западной литературе и служит ключевым источником сведений о древних традициях, политике, географии и столкновениях различных держав, известных в Греции, Западной Азии и Северной Африке, когда речь заходит о Палестине и топонимической памяти, западная христианская письменность опирается не на «Историю» Геродота, а на мифо-повествования Библии.

Herodotus is believed to have visited Palestine in the fifth decade of the 5th century BC. Like the classical tradition of Greek and Roman historiography, Herodotus’ work put the greatest value on oral testimony for contemporary history (Robinson, C. 2003: 26). Herodotus was the first historian to denote a geographical region he called Palaistinê (Παλαιστίνη), which was far wider than ancient Philistia. He refers to Palestine or ‘Syria’, or simply ‘Palaistinê’, five times, meaning an area encompassing the distinct region between Phoenicia and Egypt (Rainey 2001; Jacobson 1999). Herodotus also mentions the city of Ascalon (Akkadian: Isqalluna; Greek: Ascalon; Arabic: ‘Asqalan; Latin: Ascalonia; Hebrew: Ashkelon), a great ancient seaport city which dates back to the Neolithic Age. At the time of Herodotus Palestine was deeply polytheistic and consequently, in contrast to the myth-narratives of the Bible, Herodotus does not mention Jews or monotheism but describes Ascalan as having a temple for Aphrodite and its polytheistic tradition. Although Herodotus’ Histories is now considered a founding work of history in Western literature, and serves as a key record of the ancient traditions, politics, geography and clashes of various powers that were known in Greece, Western Asia and North Africa, when it comes to Palestine and toponymic memory Western Christian writing relies not on Herodotus’ Histories but on the myth-narratives of the Bible.

Интересно, однако, что греческие топонимы Палестины и Аскалона сохранились в местной палестинско-арабской традиции и у средневековых арабских историков, географов и путешественников, а «Ascalon» стал известен палестинским арабам с VII века как «Аскалан».

Interestingly, however, the Greek toponym for Palestine and Ascalan were preserved in indigenous Palestinian Arab tradition and by medieval Arab historians, geographers and travellers, and ‘Ascalon’ became known to the Palestinian Arabs from the 7th century as ‘Asqalan’.

Акцент этой работы делается на туземных (индивидуальных и коллективных)

The emphasis of this work is on the indigenous (individual and collective)

способность народов Палестины заимствовать, адаптировать, формировать и преобразовывать внешние влияния и собственное окружение, а также их самостоятельность в этом процессе.

agency and the ability of the peoples of Palestine to borrow, adapt, shape and transform outside influences and their own environment.

Следовательно, поверхностное употребление термина «эллинизация» применительно к Палестине вызывает возражения. Такое некритичное употребление принижает роль местного населения как самостоятельного деятеля и чрезмерно подчеркивает эллинистическую сторону отношений как главный источник власти и легитимности. Вместе с тем отдельные проявления «топонимической эллинизации» палестинских городских названий несомненны. Топонимическая «эллинизация» городской Палестины, начавшаяся с завоевания Александром Македонским в конце 330-х годов до н. э. и развивавшаяся на протяжении нескольких столетий, заметно сопровождалась значительным экономическим ростом и развитием, включавшим градостроительство и возведение хорошо укреплённых городов. Удалённость, региональная торговля и постепенная «культурная эллинизация» оказали определённое влияние на Палестину, и это ощущалось в городских центрах и крупнейших городах. Помимо влияния эллинизации на исторические города Газа, Аскалон, Иерусалим и Яффа, продолжавшаяся эллинизация названий мест и переименование палестинских городов затронули Скифополь (Бейсан), Птолемаиду (Акка/Акко), Диополь (Лидда), Элевтеруполь (Бейт-Джибрин), Сепфорис (Диокесария/Сафурия), Никополь (Эммаус), Петру (греч. «скала»; арам. Raqmu; араб. al-Batra), Филадельфию («Амман»), Антипатриду (Сурди фонтс/Бинар-Баши), Флавию Неаполис (Наблус) и Себастос (Сабастия). Себастия (греч. Sevastee) сегодня — крупная палестинская деревня, расположенная примерно в 12 километрах к северо-западу от города Наблус. Перестроенная в 63

Consequently, the superficial use of the term ‘Hellenisation’ in Palestine is problematic. This uncritical use marginalises the indigenous agency and over-emphasises the Hellenistic side of the relationship as the primary source of power and legitimacy. However, aspects of the ‘toponymical Hellenisation’ of Palestinian urban place names are evident. Toponymical ‘Hellenisation’ of urban Palestine, which began with the conquest by Alexander the Great in the late 330s BC and developed over several centuries, was markedly accompanied by extensive economic growth and development that included urban planning and the establishment of well-built fortified cities. Distance and regional trade and gradual ‘cultural Hellenisation’ had some impact on Palestine and this was felt in the urban centres and major cities. In addition to the impact of Hellenisation on the historic cities of Gaza, ‘Asqalon, Jerusalem and Jaffa, ongoing Hellenisation of place names and renaming of Palestinian cities affected Scythopolis (Beisan), Ptolemais (Akka/Acre), Diospolis (Lydda), Eleutheropolis (Beit Jibrin), Sepphoris (Diocaesaraea/Saffuriyah), Nicopolis (Emmaus), Petra (Greek: rock; Aramaic: Raqmu; Arabic: al-Batra), Philadelphia (‘Amman), Antipatris (Surdi fonts/Binar Bashi), Flavia Neapolis (Nablus) and Sebastos (Sabastiyah). Sebastia (Greek: Sevastee) is today a large Palestinian village, located some 12 kilometres north-west of the city of Nablus. Rebuilt in 63

до н. э. Её название происходит от Sebastos («достопочтенный»), греческого эквивалента латинского Augustus, имени, выбранного в честь императора Августа. На протяжении многих веков город был резиденцией епископа: сначала в Палестине Прима при Византийской империи, затем в провинции Джунд Филастин под властью ислама, а позднее снова латинского епископа в Иерусалимском королевстве франков.

BC, its name derives from Sebastos (‘venerable’), the Greek equivalent of the Latin Augustus, a name chosen in honour of Emperor Augustus. For many centuries, the town was the seat of a bishop, first in Palaestina Prima under the Byzantine Empire, then in the province of Jund Filastin under Islam and again a Latin bishop in the Frankish Kingdom of Jerusalem.

Первоначальная православная традиция Севастии была восстановлена после поражения латинских крестоносцев и продолжалась при исламе вплоть до нового времени. С 2005 года видный палестинский арабский общественный деятель Аталла Ханна (Феодосий), последовательно отстаивающий палестинскую арабскую национальную идентичность, является архиепископом Севастийским в составе Греко-православного патриархата Иерусалима. Этот духовный титул воплощает преемственность и глубоко укоренившуюся топонимическую социальную память исторической Палестины.

The original Palestine Orthodox tradition of Sebastia was restored after the defeat of the Latin Crusaders and continued under Islam into the modern era. Since 2005 a leading Palestinian Arab public figure, Atallah Hanna (Theodosios), with a strong commitment to Palestinian Arab national identity, has been the Archbishop Sebastia in the Greek Orthodox Patriarchate of Jerusalem, a religious title which embodies the continuities and the deeply rooted toponymic social memories of historic Palestine.

Что касается названия палестинского города Наблус, оно происходит от греко-римского названия Флавия Неаполис (Νεάπολις) — «новый город императора Флавия», которое было дано ему римским императором Веспасианом в 72 году.

As for the name of the Palestinian city Nablus, it derives from Greco- Roman name Flavia Neapolis (Νεάπολις) – the ‘new city of the Emperor Flavius’ – which was given to it by the Roman Emperor Vespasian in 72

AD. Так Наблус разделяет своё название с итальянским городом Неаполем. Флавия Неаполис была основана недалеко от Телль-Балата, места, где сохранились остатки древнего палестинского города Шехму, традиционно отождествляемого с самаритянским городом Шехем. Территория Балата относится к числу древнейших мест в Палестине, и археологи полагают, что башни и постройки этого места восходят к 4000 годам назад, к халколиту и бронзовому веку. Сегодня Телль-Балата включён ЮНЕСКО в Перечень объектов культурного и природного наследия Палестины, обладающих потенциальной выдающейся универсальной ценностью. Древние и современные палестинские города связаны между собой не только в плане памяти, сохранившейся в топонимах. Археологические данные свидетельствуют о исторической преемственности, перерывах, возрождениях и непрерывной трансформации городских центров Палестины от раннего бронзового века до нового времени.

AD. Thus Nablus shares its name with the Italian city of Naples. Flavia Neapolis had been founded near Tell Balatah, the site of the remains of an ancient Palestinian city Shechmu, traditionally identified with the Samaritan city of Schechem. The site of Balatah is one of the most ancient localities in Palestine and archaeologists estimate that the towers and buildings at the site date back 4000 years to the Chalcolithic and Bronze Ages. Today Tell Balatah is listed by UNESCO as part of the Inventory of Cultural and Natural Heritage Sites of Potential Outstanding Universal Value in Palestine. Ancient and modern Palestinian cities are closely related not only in terms of toponymic memories. Archaeological evidence shows the historical continuities, interruptions, revival and continuous transformation of the urban centres of Palestine from the Early Bronze Age to the modern period:

Археологические данные позволяют выйти за пределы такого пересказа (военных сражений) и получить представление о том, какой на самом деле была жизнь в эллинистической Палестине. Обзор архитектурных остатков периода, изменений в характере расселения и разнообразия материальных культур помогает понять, как жили жители различных областей страны и как менялась их жизнь на протяжении этих значимых столетий. Мирный и всё более зажиточный, космополитичный образ жизни проступает из застилающей глаза пыли исторических трудов, поглощённых описанием сражений.

Archaeological data take us beneath and beyond such recitation [of military battles] to gain a glimpse of what life was actually like in Hellenistic Palestine. A presentation of the period’s architectural remains, changes in its settlement patterns, and the variety of its material cultures helps us understand how the inhabitants of various parts of the country lived and how their lives changed during the course of these momentous centuries. Peaceful and increasingly wealthy and cosmopolitan lifestyles emerge from the obscuring dust of the historian’s preoccupation with battles. (Berlin 1997: Abstract)

Городские образованные элиты Палестины и процветающие городские пространства играли важную роль в формировании раннего представления о Палестине. До VI века основными языками Византийской империи были латинский и койне-греческий; в VI веке латинский оставался официальным языком государственного управления, тогда как преобладающим языком торговцев, земледельцев, моряков и простых горожан в Палестине был греческий. Кроме того, арамейский, близкородственный арабскому, был распространённым языком палестинского крестьянства (преимущественно христианского), которое составляло большинство населения страны. На практике греческий и латинский были преобладающими языками образованных городских элит византийской Палестины, влияя на образование, торговлю, administration, официальные документы, искусство и архитектуру, а также на ключевые географические названия по всей Палестине и восточному Средиземноморью. Однако греческий стал lingua franca поздневизантийской Палестины незадолго до прихода ислама. Вследствие этого эллинизация палестинских топонимов в поздней античности была нередким явлением. Хорошо известный пример эллинизации поздней античности — творчество римско-иудейского историка и переводчика I века Иосифа Флавия (Тит Флавий Иосиф, 37 – ок. 100 н. э.), который говорил на арамейском и греческом и стал римским гражданином. И он, и греко-римский еврейский писатель Филон Александрийский использовали топоним Палестина (Robinson, E. 1865: 15). Иосиф Флавий верил в совместимость иудаизма и греко-римской мысли, что часто называют эллинистическим иудаизмом. Он перечислял местные палестинские топонимы и делал их знакомыми греко-римской аудитории. В его трудах «Иудейская война» (1981) и «Иудейские древности» (2004), которые включают материал о личностях, группах, обычаях и географических названиях, Иосиф почти никогда не называет книжников, обладавших авторитетом Торы, «книжниками»; вместо этого он называет их софистами и старейшинами. Точно так же Иосиф называет иудейские «секты» (термин с негативной нагрузкой) философиями или школами. Термин, которым он обозначал Заиорданье, Перею («страна за [рекой]»), не встречается в Библии; современный Амман называется своим греческим именем — Филадельфия. Средневековые мусульмане и современные палестинцы сохранили греко-римские топонимы, такие как Наблус (греч.: Нeапольс, Νεάπολις), Палестина, Кайсария (Caesarea; греч.: Καισάρεια), но не Филадельфию. Работа Евсевия IV века о топографии Палестины «Onomasticon: On the Place Names in Divine Scripture» (Notley and Safrai 2004; Eusebius 1971) упоминает «Аммон: ныне это Филадельфия».

Palestine’s educated urban elites and thriving urban spaces played an important part in shaping the early idea of Palestine. Both Latin and Koine Greek were the dominant languages of the Byzantine Empire until the 6th century; Latin remained the official language of the government in the 6th century, whereas the prevalent language of merchants, farmers, seamen and ordinary citizens in Palestine was Greek. Also, Aramaic – closely related to Arabic – was a prevalent language among the (predominantly Christian) Palestinian peasantry which constituted the majority of population in the country. In practice, Greek and Latin were the prevalent languages of the educated urban elites of Byzantine Palestine, affecting education, trade, administration, official documents, art and architecture and key place names throughout Palestine and the Eastern Mediterranean. Greek, however, became the lingua franca of late Byzantine Palestine, shortly before the advent of Islam. Consequently, the Hellenisation of Palestinian toponyms was not uncommon in Late Antiquity. A well-known example of Hellenisation from Late Antiquity is the work of the 1st-century Romano-Jewish historian and translator Josephus (Titus Flavius Josephus 37‒c. 100 AD) who spoke Aramaic and Greek and who became a Roman citizen. Both he and Greco-Roman Jewish writer Philo of Alexandria used the toponym Palestine (Robinson, E. 1865: 15). Josephus believed in the compatibility of Judaism and Greco- Roman thought, often referred to as Hellenistic Judaism.11 He listed local Palestinian toponyms and rendered them familiar to Greco-Roman audiences. In his works The Jewish War (1981) and the Antiquities of the Jews (2004) which include material about individuals, groups, customs and place names, Josephus almost never refers to Torah-authority Jewish scribes as ‘scribes’; instead he refers to them as sophists and elders. Similarly, Josephus refers to Jewish ‘sects’ (a loaded term) as philosophies or schools. The term he used to refer to Transjordan, Peraea (‘the country beyond’), is not found in the Bible, modern ‘Amman is referred to by its Greek name, Philadelphia. Medieval Muslims and modern Palestinians preserved Greco-Roman toponyms such Nablus (Greek: Neapolis, Νεάπολις), Palestine, Qaysariah12 (Caesarea; Greek: Καισάρεια), but not Philadelphia. Eusebius’ 4th century work on Palestinian topography, Onomasticon: On the Place Names in Divine Scripture (Notley and Safrai 2004; Eusebius 1971), refers to ‘Amman: this is now Philadelphia’.

В дополнение к эллинизации многих палестинских топонимов, предпринятой еврейским писателем Иосифом Флавием, отцы-основатели христианства придали палестинским географическим названиям религиозно-политическое измерение. Роль этой религиозно-социальной памяти в формировании географического картографирования и топонимической памяти Палестины была широко признана в IV веке н. э. в двух известных трудах: латинском переводе Вульгаты, выполненном святым Иеронимом, и последовавшем за ним труде по палестинской топографии «Ономастикон: о местах, упоминаемых в Божественном Писании» Евсевия Кесарийского (Eusebius Caesariensis; 260/265–339/340 н. э.) — историка греческого происхождения, топографа и экзегета, одного из отцов-основателей, ставшего епископом Кесарии примерно в 314 году н. э. Труд Евсевия «Ономастикон» (Notley and Safrai 2004; Eusebius 1971), первая всеобъемлющая попытка установить и «локализовать» эти места и названия по библейским повествованиям, отчасти опирался на религиозно-имперский проект Иеронима, движимый тем фактом, что христианство стало официальной религией империи. Именно эти два труда двух отцов-основателей христианства, Иеронима и Евсевия, а не собственно история Палестины Геродота, легли в основу западной религиозно-социальной топонимической памяти и переосмысления Палестины как христианской Святой Земли (Sivan 2008: 57). В «Ономастиконе» Евсевий приводит список географических названий провинции Палестина с дополнительными географическими, историческими и религиозными комментариями, частично основанными на библейских рассказах. Его топография Палестины впоследствии была переведена на латинский язык. Святой Иероним физически переселился в Иудею провинции Палестина во время работы над переводом Вульгаты. Иероним, отец-основатель христианства и крупный вкладчик в его основополагающую религиозную память, был первым, кто вернулся к переводу Ветхого Завета непосредственно с иврита, а не с Септуагинты («греческого Ветхого Завета»).

In addition to the Hellenisation of many Palestinian toponyms by the Jewish writer Josephus, the Founding Fathers of Christianity introduced religio-political dimensions to Palestinian place names. The role of this religio-social memory in influencing the geographical mapping and toponymic memory of Palestine was widely recognised in the 4th century AD in two famous works: St Jerome’s Vulgate translation into Latin and the subsequent work on Palestinian topography, Onomasticon: On the Place Names in Divine Scripture by Eusebius of Caesarea (Eusebius Caesariensis; 260/265‒339/340 AD) – a historian of Greek descent, a topographer and an exegete and one of the Founding Fathers who became the Bishop of Caesarea about AD 314. Eusebius’ work, Onomasticon (Notley and Safrai 2004; Eusebius 1971), the first comprehensive attempt to construct and ‘locate’ these places and names from the biblical narratives, was partly based on Jerome’s religio-imperial enterprise which was driven by the fact that Christianity had become an official religion of empire. It was these two works by two of the Founding Fathers of Christianity, Jerome and Eusebius, rather than Herodotus’ actual history of Palestine which formed the basis of Western religio-social toponymic memory and the reimagining of Palestine as a Christian Holy Land (Sivan 2008: 57). Eusebius, in Onomasticon, provides a list of place names of Provincia Palaestina, with additional geographical, historical and religious commentary partly based on biblical stories. His topography of Palestine was later translated into Latin. St Jerome relocated physically to Judaea in Provincia Palaestina while working on the Vulgate translation. Jerome, a founding father of Christianity and a major contributor to its seminal religious memory, was the first person to go back and translate the Old Testament from Hebrew rather than from the Septuagint (or ‘Greek Old Testament’).

Многослойная identity Палестины и представление о ней, развивавшиеся начиная с позднего бронзового века, имеют геополитическое, светское, административное и правовое значение. Византийская эпоха также добавила религиозный слой к геополитическому, светскому представлению о Палестине в виде «Святой земли». Религиозно-сакральные образы Палестины, Святой земли, «земли Евангелия» как религиозной памяти и воображаемой священной территории были восприняты и восхвалялись коренным населением Палестины.

The evolving multi-layered identity and conception of Palestine since the late Bronze Age has geo-political, secular, administrative and legal connotations. The Byzantine era also added a religious layer to the geo-political, secular conception of Palestine, in the form of the ‘Holy Land’. The religio-sacred representations of Palestine, the Holy Land, the ‘land of the Gospel’ as religious memory and an imagined sacred territory have been embraced and celebrated by the indigenous people of Palestine:

Мусульмане (по коранической традиции), самаряне (на основе Самаритянского Пятикнижия), иудеи (по традициям Ветхого Завета)

Muslims (from the Quranic traditions), Samaritans (based on the Samaritan Pentateuch), Jews (from the traditions of the Old Testament)

и христиане (из преданий Ветхого и Нового Завета). Эта многоконфессиональная идентичность Палестины признаётся всеми.

and Christians (from the traditions of the Old and New Testaments). This multifaith identity of Palestine is universally recognised.

Кроме того, средневековая западнохристианская религиозная память о Terrae Sanctae и паломничество туда оказали значительное влияние на современную теорию социальной памяти французского социолога Мориса Хальбвакса (1877–1945), чьи основополагающие труды по социологии знания и социальному конструированию памяти вышли под названием «Коллективная память» (1980).

Furthermore, the medieval Western Christian religious memory of, and pilgrimage to, the Terrae Sanctae had a major influence on the modern social memory theory of French sociologist Maurice Halbwachs (1877‒1945), whose seminal writings on the sociology of knowledge and the social construction of memory was entitled Mémoire Collective (1980).

В своём труде Хальбвакс противопоставил структурированную, развивающуюся «социальную память» фактической истории и тем самым утвердил «коллективную память» одновременно как понятие и как самостоятельную область исследований. Сам термин «коллективная память» восходит к основоположнику современной социологии Эмилю Дюркгейму (1858–1917), который подробно писал в «Элементарных формах религиозной жизни» (2003) об организованной религии, коллективной памяти, припоминании и поминальных ритуалах. Хальбвакс, ученик Дюркгейма и социолог-позитивист, противопоставляет «историю» развивающейся «социальной памяти» и утверждает, что воспоминания отдельного человека и его понимание прошлого тесно связаны с принадлежностью к группам, «коллективной памятью» и групповым сознанием. По мнению Хальбвакса (1992), создание такой социальной памяти зависит от религиозного или политического «кадра», а также от рамок, в которых группа располагается внутри общества.

In his work Halbwachs contrasted structured, evolving ‘social memory’ with actual history and thus established ‘collective memory’ both as a concept and as a distinct research field. The term ‘collective memory’ itself is traceable to the founder of modern sociology, Émile Durkheim (1858–1917), who wrote extensively in Les formes élémentaires de la vie religieuse (2003) about organised religion, collective memory, remembering and commemorative rituals. Halbwachs, a student of Durkheim and a positivist sociologist, contrasts ‘history’ with evolving ‘social memory’ and argues that an individual’s memories and understanding of the past are closely related to group memberships, ‘collective memory’ and group consciousness. According to Halbwachs (1992), this production of social memory is dependent upon a religious or political ‘cadre’ as well as the framework within which a group is situated within a society.

Работа Хальбвакса о социальной рамке коллективной памяти и о формировании (и воспроизводстве) социальной памяти началась с его знаменитых исследований «Социальные рамки памяти» (1925, 1992) и «Легендарная топография Евангелий в Святой земле: исследование коллективной памяти» (1941, 1992). Хальбвакса занимала религиозная и националистическая социальная память. Его работа «Легендарная топография Евангелий в Святой земле» посвящена общедоступным памятным символам, обрядам и представлениям. В ней также рассматривается религиозно-социальная память последовательных поколений средневековых христианских паломников и латинских крестоносцев в Terrae Sanctae, а также их географическое деление Палестины, Сирии и Аравии, и то, как эти группы «обретали» и затем «обретали вновь» (воспроизводили) эти места.

Halbwachs’ work on the social framing of collective memory and the construction (and reproduction) of social memory began with his landmark study on Les Cadres Sociaux de la Mémoire (1925, 1992) and La Topographie légendaire des évangiles en terre sainte: étude de mémoire collective (1941, 1992). Halbwachs was preoccupied with religious and nationalist social memory. His work La Topographie légendaire des évangiles en terre sainte focuses on publicly available commemorative symbols, rituals and representations. It also examines the religio-social memory of successive generations of medieval Christian pilgrims and Latin Crusaders in the Terrae Sanctae and their geographical subdivision of Palestine, Syria and Arabia, and how these groups ‘found’ and then ‘found’ again (reproduced)

конкретные топонимы из евангельских повествований.

particular place names from the Gospel narratives.

Эта работа покажет, как коллективная (религиозно-социальная) память западных учёных-библеистов, таких как Эдвард Робинсон и Виктор Герен, а также средневековых крестоносцев и паломников, вновь «находила» и (реконструировала)

This work will show how the collective (religio-social) memory of Western scriptural scholars such as Edward Robinson and Victor Guérin (like the medieval Crusaders and pilgrims) ‘found’ again and (reconstructed)

в XIX веке отдельные топонимы Палестины из библейского повествования — названия, которые легли в основу сионистских проектов замещающей топонимики. Топонимы, географические объекты и ландшафт также представляют собой — используя термин французского историка Пьера Нора «Les Lieux de mémoire» (1996, 1997, 1998) — «места памяти», вокруг которых социальные группы сознательно выстраивают и культивируют социальную и культурную память, а также индивидуальную и коллективную идентичность. Опираясь на теорию социальной памяти Хальбвакса, Нора и других авторов, эта книга также привлекает и другие подходы:

in the 19th century particular place names in Palestine from the biblical narrative – place names which formed the basis of Zionist replacement toponymic projects. Place names, geographical sites and landscape are also – to borrow French historian Pierre Nora’s term, Les Lieux de mémoire (1996, 1997, 1998) – ‘sites of memory’ around which social groups consciously construct and cultivate social and cultural memory and individual and collective identities. Underpinned by the social memory theory of Halbwachs, Nora and others, this book also draws on other approaches:

исследование израильских архивных исторических документов; палестинская устная история и свидетельства памяти; картографическая деятельность и культурное производство карт в Палестине‒Израиле.

the exploration of Israeli archival historical documents; Palestinian oral history and memory accounts; map-making and the cultural production of maps in Palestine‒Israel.

В современный период, и особенно во время британского мандата в Палестине (1918–1948), термин «палестинец» использовался для обозначения всех людей, проживавших в Палестине, независимо от религии или этнической принадлежности, включая европейских еврейских поселенцев, которым британские мандатные власти предоставили гражданство. Ранее, во второй половине XIX века, британцы учредили Фонд исследования Палестины (PEF) как имперский проект. Он был основан в Лондоне в 1865 году под покровительством королевы Виктории, ввёл термины «Западная Палестина» и «Восточная Палестина» (Обследование Западной Палестины и Обследование Восточной Палестины) и организовал картографические экспедиции по Палестине в 1870-х годах. Среди многочисленных публикаций PEF была и книга «Фауна и флора Палестины» (Tristram 1884). Выражение «Земля Израиля» PEF не упоминал — оно позднее было введено основоположниками еврейского сионизма.

In the modern period, and especially during the British Mandate of Palestine (1918‒1948), the term ‘Palestinian’ was used to refer to all people residing in Palestine, regardless of religion or ethnicity, including those European Jewish settlers granted citizenship by the British Mandatory authorities. Earlier, in the second half of the 19th century, the British had set up the Palestine Exploration Fund (PEF) as an imperial project. It was founded in London in 1865 under the patronage of Queen Victoria and coined the terms ‘Western Palestine’ and ‘Eastern Palestine’ (the Survey of Western Palestine and Survey of Eastern Palestine) and mounted geographical map-making expeditions in Palestine in the 1870s. The large number of publications by the PEF included The Fauna and Flora of Palestine (Tristram 1884). There was no mention of the expression ‘Land of Israel’ by the PEF – this was later coined by the founding fathers of Jewish Zionism.

Однако одна из ключевых религиозно-политико-стратегических целей ФИП была ясна из её собственной публикации: «Имена и места в Ветхом и Новом Завете и Апокрифах: с их современными отождествлениями» (Палестинский фонд исследования, 1889). ФИП перечислил более 1150 топонимов, связанных с Ветхим Заветом, и 162, связанных с Новым Заветом. Вскоре после британской военной оккупации Палестины в 1918 году британские мандатные власти приступили к сбору топонимической информации у местных палестинских жителей. Следуя за ФИП, мандатные власти полагали, что палестинские арабы (мусульмане, христиане и арабские евреи) также сохранили знание древних названий мест, которое могло бы помочь в идентификации археологических и библейских объектов.

However, one of the key religio-political-strategic objectives of the PEF was clear from its own publication: Names and Places in the Old and New Testament and Apocrypha: with their Modern Identifications (Palestine Exploration Fund 1889). The PEF listed more than 1150 place names related to the Old Testament and 162 related to the New Testament. Shortly after the British military occupation of Palestine in 1918, the British Mandatory authorities set out to gather toponymic information from the local Palestinian inhabitants. Following the PEF, the Mandatory authorities assumed that the Palestinian Arabs (Muslim, Christian and Arab Jews) had also preserved knowledge of the ancient place names which could help identify archaeological and biblical sites.

В Палестине борьба между колонизатором и колонизованным за землю, демографию, власть и собственность также centralизировалась вокруг вопросов репрезентации, искажённой репрезентации и самопредставления. Метафорическое самопредставление европейского поселенца-колонизатора как «возвращения в историю» служит тому, чтобы вырвать коренного жителя из истории и «отсоединить» его от неё. Поселенец-колонизатор вторгся в пространство и присвоил наследие местных палестинцев и одновременно отделил себя от колонизованного и лишённого наследия палестинца. Производство исторического знания и власти ашкеназским сионистским поселенцем-колонизатором — самопорождающийся уроборос — привело к созданию целого ряда основополагающих мифов и стратегий самоаборигенизации и самоантиквизации, включая мифы об «изгнании и возвращении» и «возвращении в историю». Но «многочисленные возвращения» сионизма, как выразился израильский исследователь Габриэль Питерберг в книге «Возвращения сионизма» (2008), проявлялись не только в навязчивом «возвращении в историю» европейского поселенца, пришедшего отвоевать землю. Они также строились на стирании, на небытии коренного народа Палестины и на фактическом, физическом изгнании палестинцев и их отрыве «от истории».

In Palestine, the struggle between the coloniser and colonised over land, demography, power and ownership also centred on representation, misrepresentation and self-representation. The metaphoric self-representation of the European settler-coloniser as a ‘return to history’ works to uproot and ‘detach’ the native from history. The settler-coloniser invaded the space and appropriated the heritage of the local Palestinians and simultaneously detached itself from the colonised and disinherited Palestinian. The production of historical knowledge and power by the Ashkenazi Zionist settler-coloniser – a self-referencing ouroboros – resulted in the creation of a range of foundational myths, self-indigenising and self-antiquating strategies, including the myths of ‘exile and return’ and ‘return to history’. But the ‘many returns’ of Zionism, as Israeli scholar Gabriel Piterberg put it in The Returns of Zionism (2008), did not just manifest themselves in the obsessive ‘return to history’ by the European settler coming to reclaim the land, they were also constructed around erasure, the non-existence of the indigenous people of Palestine and the actual, physical uprooting of the Palestinians and their detachment ‘from history’.

С момента составления карт и исследований, проведённых Фондом изучения Палестины (PEF), и особенно с момента создания в 1948 году этнически зачищенного израильского государства, produção исторического знания и культурная борьба за наименование (и переименование) палестинских мест, городов и деревень стали основным оружием сионистского поселенческо-колониального национализма и стратегий библеизации, иврització и иудаизации, направленных на то, чтобы отделить палестинцев от истории страны. Сама топонимика является разделом ономастики, или онomatологии, — изучения происхождения, истории и употребления названий всех видов. Антропонимика (или антропонимия) изучает личные имена. Десятая глава будет посвящена сионистским топонимическим, антропонимическим и стратегиям самонаименования. Элиминационистские проекты сионистской поселенческой колонизации Палестины были направлены не только на захват земли и этническую зачистку коренного населения Палестины. Эти проекты также включали самоиндигенизацию, самоантикизацию, библеизацию и иврització, а также иудаизацию земли. Note: I should correct a stray word in my draft: "produção" should be "производство". Corrected translation: С момента составления карт и исследований, проведённых Фондом изучения Палестины (PEF), и особенно с момента создания в 1948 году этнически зачищенного израильского государства, производство исторического знания и культурная борьба за наименование (и переименование) палестинских мест, городов и деревень стали основным оружием сионистского поселенческо-колониального национализма и стратегий библеизации, иврitizации и иудаизации, направленных на то, чтобы отделить палестинцев от истории страны. Сама топонимика является разделом ономастики, или онomatологии, — изучения происхождения, истории и употребления названий всех видов. Антропонимика (или антропонимия) изучает личные имена. Десятая глава будет посвящена сионистским топонимическим, антропонимическим и самонаименовательным стратегиям. Элиминационистские проекты сионистской поселенческой колонизации Палестины были направлены не только на захват земли и этническую зачистку коренного населения Палестины. Эти проекты также включали самоиндигенизацию, самоантикизацию, библеизацию и иврitizацию, а также иудаизацию земли.

Since the mapping and explorations of the PEF and especially since the establishment of an ethnically cleansing Israeli state in 1948, the production of historical knowledge and cultural struggle over the naming (and renaming) of Palestine sites/cities/towns and villages have become major weapons of Zionist settler-colonial nationalism, biblicisation, Hebrewisation and Judaisation strategies that sought to detach the Palestinians from the history of the country. Toponymy itself is a branch of onomastics or onomatology, the study of the origin, history and uses of names of all kinds. Anthroponomastics (or anthroponymy) is the study of personal names. Chapter ten will explore Zionist toponymic, anthroponymic and self-naming strategies. The eliminationist projects of Zionist settler-colonisation in Palestine did not just centre on land-grabbing and the ethnic cleansing of the indigenous people of Palestine. These projects also consisted of self-indigenisation, self-antiquation, biblicisation and Hebrewisation in addition to the Judaisation of the land.