10. Колониализм поселенцев и лишение палестинцев их наследия

10. Колониализм поселенцев и лишение палестинцев их наследия - Палестина: четырёхтысячелетняя история | Quran Course

Взаимодействие британских внутренних и имперских соображений, еврейских сионистских лоббистов (особенно Хаима Вейцмана, 1874–1952) и христианской сионистской пророческой политики привело к Декларации Бальфура 1917 года, которая пообещала «еврейский очаг» в Палестине (Anderson, I. 2005: 1, 57–58). Тогда Британия, будучи имперской мировой державой, впервые санкционировала сионистскую кампанию за владение Палестиной. Этот крайне спорный документ, датированный 2 ноября, был выпущен министром иностранных дел Артуром Джеймсом Бальфуром (позднее лордом Бальфуром) в форме письма видному британскому еврейскому стороннику сионистского движения Лайонелу Уолтеру (лорду) Ротшильду и выражал британскую поддержку политическому сионизму:

The interplay between British domestic and imperial considerations, Jewish Zionist lobbyists (especially Chaim Weizmann, 1874‒1952) and Christian Zionist prophetic politics would lead to the Balfour Declaration of 1917 which promised a ‘Jewish homeland’ in Palestine (Anderson, I. 2005: 1, 57‒58). Then an imperial world power, Britain gave sanction for the first time to the Zionist campaign for possession of Palestine. This highly controversial document, dated 2 November, was issued by Foreign Secretary Arthur James Balfour (later Lord Balfour), in the form of a letter to a prominent British Jewish supporter of the Zionist movement, Lionel Walter (Lord) Rothschild, declaring British support for political Zionism:

Бальфур и его наследие неразрывно связаны с пролионистской Декларацией, которую он выпустил в 1917 году. Причины этой декларации были сложными. Христианский сионизм Бальфура питался во многом юдофобией, преувеличенными представлениями о «сионистской еврейской власти» и страхами перед массовой иммиграцией евреев из Восточной Европы в Британию. Будучи премьер-министром, Бальфур провёл Закон об иностранцах 1905 года, основная цель которого состояла в ограничении въезда в Британию евреев из Восточной Европы. Брайан Клуг выразился довольно скептически: «Не пускать евреев в Британию и отправлять их в Палестину были всего лишь двумя сторонами одной и той же антисемитской монеты»³. Здесь сионистские историки часто предпочитали не замечать различия между побуждениями/мотивами и обоснованием и ухватывались за послевоенную христианско-сионистскую риторику самого Бальфура, чтобы оправдать его Декларацию. Однако стратегические и националистические внутренние мотивы и опасения Бальфура, особенно его хорошо задокументированные усилия и политика по остановке притока восточноевропейского еврейства в Соединённое Королевство, должны учитываться при любой попытке оценить мотивы, стоявшие за Декларацией, а также долгосрочные катастрофические последствия для Палестины, вытекавшие из этого обязательства Бальфура.

Balfour’s legacy became inseparable from the pro-Zionist Declaration he issued in 1917. The reasons for the declaration were complex. Balfour’s brand of Christian Zionism was driven by a great deal of Judeophobia, hyped perceptions of ‘Zionist Jewish power’ and of fears of mass immigration of Jews from Eastern Europe to Britain. As Prime Minister, Balfour had passed the 1905 Aliens Act, the main object of which was to restrict the entry into Britain of Jews from Eastern Europe. Brian Klug put it rather sceptically: ‘Keeping Jews out of Britain and packing them off to Palestine were just two sides of the same antisemitic coin’.3 Here Zionist historians often chose to ignore the distinction between drivers/motives and justification and seize upon Balfour’s own post-war Christian Zionist rhetoric to justify his Declaration. Yet Balfour’s strategic and nationalist domestic motives and concerns, especially his well-documented efforts and policies to stop the influx of Eastern European Jewry into the UK, must be taken into consideration in any attempt to assess the motives behind the Declaration as well as the long-term catastrophic consequences for Palestine of that Balfour commitment.

Религиозно-политические корни этой британской пролсионистской приверженности восходят к протестантскому христианско-сионистскому лобби, основанному в Лондоне в 1830-х годах лордом Шефтсбери (Энтони Эшли Купер; 1801‒1885). Шефтсбери происходил из британской аристократической правящей элиты и на протяжении десятилетий находился в центре викторианского истеблишмента. Он также стал известен как сторонник социально-реформистской политики в разгар викторианской эпохи. Шефтсбери был членом Палаты общин от тори, а позднее членом Палаты лордов, верхней палаты парламента Соединённого Королевства. Он был зятем по жене лорда Мельбурна (премьер-министра в большую часть периода с 1834 по 1841 год) и зятем по отчиму лорда Пальмерстона (министра иностранных дел в большую часть 1840-х и начала 1850-х годов, а затем премьер-министра в большую часть периода 1855‒1865) (Merkley 1998:

The religio-political roots of this British pro-Zionist commitment go all the way back to the Protestant Christian Zionist lobby which was established in London in the 1830s by Lord Shaftesbury (Anthony Ashley Cooper; 1801‒1885). Shaftesbury came from the British aristocratic ruling elite and was for decades at the heart of the Victorian establishment. He also became well known for advocating socially reformist policies at the height of the Victorian era. Shaftesbury was a Tory member of the Commons, and later a member of the Lords, the upper house of Parliament in the United Kingdom. He was the nephew-in-law of Lord Melbourne (Prime Minister through most of the period from 1834 to 1841), and the stepson-in-law of Lord Palmerston (Foreign Minister for most of the 1840s and early 1850s, and then Prime Minister for most of the period 1855‒1865) (Merkley 1998:

В частности, воинственно настроенный протестантский христианский сионист Шефтсбери был самым ревностным пропагандистом и лоббистом восстановления «древнего народа Божьего», как он называл евреев (Tuchman 1982). Он и влиятельный круг, которым он доминировал, находились под влиянием пророческой политики «конца времён» — евангелизаторской политики, основанной на Книге пророка Даниила из Ветхого Завета, — которая, по их убеждению, должна была исполниться «буквальным возвращением» и «Восстановлением» евреев в Палестину. По мере того как упадок Османской империи, казалось, приближался, протестантская поддержка «еврейского реставрационизма» и колонизации Палестины поселенцами усиливалась в Великобритании и рассматривалась как крайне выгодная расширяющейся Британской империи на Ближнем Востоке. В середине — второй половине XIX века Шефтсбери возглавлял британское христианско-сионистское лобби, в которое входили такие представители истеблишмента, как лорд Линдсей (Crawford 1847: 71), лорд Манчестер, Джордж Элиот, Холман Хант и Холл Кейн.

In particular, crusading Protestant Christian Zionist Shaftesbury was the most ardent propagator and lobbyist of the restoration of ‘God’s ancient people’, as he styled the Jews (Tuchman 1982). He and the influential circle he dominated were under the influence of the ‘End of Times’ prophetic politics – evangelising politics based on the Old Testament’s Book of Daniel – which they believed would be fulfilled by the ‘literal return’ and ‘Restoration’ of the Jews to Palestine. As the demise of the Ottoman Empire appeared to be approaching, the Protestant advocacy of ‘Jewish restorationism’ and settler-colonisation of Palestine increased in the UK and was seen as highly beneficial to the expanding British Empire in the Middle East. In the mid-to-late 19th century Shaftesbury led the British Christian Zionist lobby which included establishment figures such as Lord Lindsay (Crawford 1847: 71), Lord Manchester, George Eliot, Holman Hunt and Hall Caine.

Сочетание протестантских религиозных и имперских соображений побудило некоторых британцев создавать христианско-сионистские романы, основывать общества исследования и выступать за «возвращение евреев в Палестину» как публично, так и в частных беседах.8 Кроме того, череда археологических открытий на Ближнем Востоке, военный авантюризм и растущее число путевых описаний вдохновляли протестантских миссионеров, европейских чиновников и учёных-арабистов и привели к прямому вовлечению европейских держав в Святую землю (Shepherd 1987; Osband 1989). Эта европейская одержимость археологическим прошлым отличалась явным пренебрежением к коренному населению Палестины и к жизни в современных палестинских деревнях и городах. На пике Британской империи и в викторианскую эпоху пророческая политика «библейского реставрационизма» шла рука об руку с возраставшим британским колониальным присутствием на Востоке. Святая земля в XIX веке была привлекательной целью для нескольких европейских государств, которые демонстрировали свою колониальную мощь по всему миру. Регион был готов к западному проникновению, тем более что Османская империя проявляла признаки политического и экономического распада. Борьба за европейское национальное присутствие и колониальные коммерческие интересы на Востоке, и в Святой земле в особенности, прикрывалась научной деятельностью и востоковедением (Said 1978). Совпадая с европейской «борьбой за Палестину», различные круги западной академической науки и большинство западных христианских церквей проявляли растущий интерес к Палестине. Иностранный интерес почти всегда принимал форму создания христианских учреждений: османские реформы после Крымской войны (1853–1856) предоставили равные права, в том числе права собственности, немусульманам, тем самым объединив христианскую миссионерскую деятельность с национальным влиянием. Интересы Бога и страны шли параллельно. Британцы действовали первыми9, и вскоре их примеру последовали русские,10

A combination of Protestant religious and imperialist considerations drove some Britons to produce Christian Zionist novels, to set up exploration societies and to advocate the ‘restoration of the Jews to Palestine’ in public and in private.8 Furthermore, a succession of archaeological discoveries in the Near East, military adventurism and the growing number of travelogues fired the imagination of Protestant missionaries, European officials and Arabist scholars and led to the direct involvement European powers in the Holy Land (Shepherd 1987; Osband 1989). This European obsession with the archaeological past was marked by a decided contempt for the indigenous people of Palestine and life in modern Palestinian villages and towns At the height of the British Empire and the Victorian era prophetic politics of ‘biblical restorationism’ went hand in hand with increasing British colonial involvement in the ‘Orient’. The Holy Land in the 19th century was an attractive target for several European nations which were flexing their colonial muscles around the globe. The region was ready for Western penetration, particularly while the Ottoman Empire was showing signs of political and economic disintegration. The race for a European national presence and colonial commercial interests in the East, and in the Holy Land in particular, was masked by scholarly activities and Oriental Studies (Said 1978). Coinciding with the European ‘scramble for Palestine’, various sectors of the Western academy, and most of the Western Christian churches, displayed an increasing interest in Palestine. Invariably foreign interest took the form of establishing Christian institutions – the Ottoman reforms after the Crimean War (1853‒1856) granted equal rights, including property rights, to non-Muslims – thereby uniting Christian missionary endeavour with national influence. The interests of God and country ran in parallel. The British moved early,9 and were soon emulated by the Russians,10

немцев,11 австрийцев (Врба, 1996) и других, что ознаменовало начало обширного западного влияния в Палестине — влияния, которого османы опасались, полагая, что оно может стать прелюдией к попытке вернуть Палестину как христианское государство.12 Западное проникновение достигло такой степени, что австрийский консул граф де Каболга в 1880 году сообщал, что Иерусалим превратился в европейский город, а капитан (впоследствии генерал сэр) Чарльз Уоррен (1840‒1927) из британских Королевских инженерных войск, один из ключевых офицеров британского Фонда исследования Палестины, которого направили картографировать топографию Иерусалима времён Ветхого Завета и исследовать «место храма», писал: «[Британский] король-консул [Джеймс Финн] правит безраздельно, не над жителями города, а над чужестранцами; однако эти чужестранцы в большинстве своём являются законными владельцами, а местные жители в большинстве своём — узурпаторами» (Shepherd 1987: 127‒128).

Germans,11 Austrians (Wrba 1996) and others, marking the beginning of extensive Western influence in Palestine, an influence which the Ottomans feared might be a prelude to attempting to recover Palestine as a Christian state.12 Such was the degree of Western penetration that the Austrian consul, the Count de Caboga, reported in 1880 that Jerusalem had become a European city, and Captain (later General Sir) Charles Warren (1840‒1927) of the British Royal Engineers and one of the key officers of the British Palestine Exploration Fund, who was sent to map the Old Testament topography of Jerusalem and investigate ‘the site of the temple’, noted: ‘[British] King Consul [James Finn] rules supreme, not over the natives of the city, but over strangers; but yet these strangers for the most part are the rightful owners, the natives, for the most part, are usurpers’ (Shepherd 1987: 127‒128).

Протестантские сионисты и британские империалисты полагали, что «еврейская Палестина» будет удобна для британского протектората вдоль главного маршрута в Индию. С конца XIX века до середины XX века три известных британских премьер-министра были тесно связаны с «христианским сионизмом» в Великобритании: Бенджамин Дизраэли (1804–1881), которому удалось обеспечить имперской Британии контроль над Суэцким каналом; Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945), чьё правительство выпустило Декларацию Бальфура 1917 года; и сэр Уинстон Черчилль, который почти полвека, находясь у власти и вне её, был предан политическому сионизму и Британской империи (Sykes 1973: 45, 52, 207). И Дизраэли, и Ллойд Джордж были увлечены теориями слияния или родства между христианством и иудаизмом (Anderson, I.

Protestant Zionists and British imperialists believed that a ‘Jewish Palestine’ would be convenient for a British protectorate there along the main route to India. From the late 19th century to the middle of the 20th century three famous British prime ministers were closely associated with ‘Gentile Zionism’ in Britain: Benjamin Disraeli (1804‒1881), who was successful in securing for imperial Britain control of the Suez Canal, David Lloyd George (1863‒1945), whose government issued the Balfour Declaration of 1917, and Sir Winston Churchill, who for nearly half a century in and out of office was devoted to political Zionism and the British Empire (Sykes 1973: 45, 52, 207). Both Disraeli and Lloyd George were fascinated by the theories of amalgamation or affinity between Christianity and Judaism (Anderson, I.

«Меня учили гораздо большей истории евреев, чем истории моего собственного народа» (цитата по Штейну, 1961: 142); и Дизраэли был крещён в протестантство, но сохранил увлечённость своим еврейским происхождением. Описывая протестантское христианство как «завершённый иудаизм», он — как и многие христианские сионисты — с удовольствием называл себя «недостающей страницей» между Ветхим и Новым Заветами (Джонсон, П., 1993: 324). Просвещённый христианский империализм Дизраэли сочетал покровительственное отношение к евреям с империалистической внешней политикой на Ближнем Востоке, которую он оправдывал, ссылаясь на патерналистские и расистские теории, рассматривавшие империализм как проявление того, что имперский поэт Британии Редьярд Киплинг называл «бременем белого человека».13

‘I was taught far more history about the Jews than about the history of my own people’ (quoted by Stein 1961: 142); and Disraeli was baptised a Protestant, but he remained fascinated by his Jewish background. Describing Protestant Christianity as ‘completed Judaism’, he – like many Christian Zionists – delighted in describing himself as the ‘missing page’ between the Old and New Testaments (Johnson, P. 1993: 324). Disraeli’s civilising Christian imperialism combined patronising attitudes towards the Jews with imperialist foreign policies towards the Middle East, policies which he justified by invoking paternalistic and racist theories which saw imperialism as a manifestation of what Britain’s imperial poet, Rudyard Kipling, would refer to as ‘the white man’s burden’.13

Ключ к пониманию вклада Британии в палестинскую Накбу (катастрофу) середины XX века лежит в той степени, с какой некоторые британские христианские реставрационисты восприняли проект «еврейского очага» в Палестине; в том, как Библия и «божественные права и божественные обетования» воспринимались такими людьми, как британский премьер-министр Ллойд Джордж и его министр иностранных дел Артур Джеймс Бальфур (издавший Декларацию Бальфура); и в целом в той необычайной привлекательности, которую политический сионизм имел на Западе. Хотя Декларация Бальфура отчасти была продиктована расчётами времён Первой мировой войны, она не возникла в идеологическом вакууме. Её содержание отражало христианскую сионистскую пророческую политику, которая глубоко укоренилась в имперской протестантской Британии XIX века (Verete 1970).14 Всё это означало, что с самого начала реальность Палестины и палестинцев оставалась вне западных и сионистских представлений о «еврейском очаге» в Палестине.

The key to understanding the contribution of Britain to the Palestinian Nakba (catastrophe) of the mid-20th century lies in the intensity with which some British Christian restorationists embraced the project of a ‘Jewish homeland’in Palestine; the way in which the Bible and ‘divine rights and divine promises’ were seen by the likes of British Prime Minister Lloyd George and his Foreign Secretary Arthur James Balfour (who issued the Balfour Declaration); and generally the extraordinary appeal political Zionism had in the West. Although the Balfour Declaration was partly motivated by First World War calculations, it was not issued in an ideological vacuum. Its content reflected the Christian Zionist prophetic politics which became deeply rooted in 19th century imperialist Protestant Britain (Verete 1970).14 This all meant that, from the beginning, the reality of Palestine and the Palestinians lay outside Western and Zionist representations of the ‘Jewish homeland’ in Palestine.

Более того, как утверждал Эдвард Саид, «место сионистской борьбы находилось лишь отчасти в Палестине»; решающее место сионистской борьбы оставалось до 1948 года в столицах западных стран, тогда как реальность Палестины и «сопротивление коренного населения сионистам либо преуменьшалось, либо игнорировалось на Западе» (Said 1980: 22‒23). Лишая борьбу её Ближневосточного контекста, палестинцев (и арабов) лишали возможности представлять самих себя и считали неспособными к этому: «[Они] не могут представлять себя; их должны представлять» (цит. по Said 1980).15 Делая сионистское движение привлекательным для западной аудитории, его лидеры не только отрицали существование арабоязычного народа Палестины; они представляли арабов Западу как нечто, что можно понять и контролировать определённым образом. Между сионизмом и Западом существовало и до сих пор существует языковое и идеологическое сообщество; арабы не были частью этого сообщества. В значительной степени это сообщество опирается на западную традицию враждебности к исламу в частности и к Востоку в целом (Said 1979: 25‒26). Крупным успехом христианских и иудейских сионистов стала их способность занять то место, с которого они все должны были представлять арабов Западу и объяснять их ему:

Furthermore, as Edward Said argued, the ‘site of the Zionist struggle was only partially in Palestine’; the crucial site of the Zionist struggle remained until 1948 in the capital cities in the West, while the reality of Palestine and ‘the native resistance to the Zionists was either played down or ignored in the West’ (Said 1980: 22‒23). By removing the struggle from the Middle East, the Palestinians (and Arabs) were prevented from representing themselves, and were deemed incapable of doing so: ‘[T]hey cannot represent themselves; they must be represented’ (quoted in Said 1980).15 In making the Zionist movement attractive to Western audiences, its leaders not only denied the existence of the Arabic-speaking people of Palestine; they represented the Arabs to the West as something that could be understood and managed in specific ways. Between Zionism and the West there was and still is a community of language and of ideology; Arabs were not part of this community. To a very great extent this community depends on a tradition in the West of enmity towards Islam in particular and the Orient in general (Said 1979: 25‒26). A major success of the Christian and Jewish Zionists has been their ability to occupy the space from which they were all to represent and explain the Arabs to the West:

Несмотря на подобные христианские и еврейско-сионистские заявления, сионистские лидеры с самого начала прекрасно понимали, что на этой земле живут не только люди, но и люди в большом количестве. Зангвилл, посетивший Палестину в 1897 году и лицом к лицу столкнувшийся с демографической реальностью, признал в 1905 году в речи перед сионистской группой в Манчестере, что «в собственно Палестине уже есть свои жители. Пашалык Иерусалима уже в два раза плотнее населён, чем Соединённые Штаты, — пятьдесят два человека на квадратную милю, и из них не более 25 процентов евреев» (Zangwill 1937: 210). Многочисленные упоминания о палестинском населении в ранних сионистских текстах ясно показывают, что с самого начала сионистского заселения Палестины, которое сионистская историография относит к прибытию членов русского общества «Билу» в 1882 году, палестинские арабы были далеко не «невидимым» или «скрытым» присутствием. Более того, недавние исследования показали, что сионистские лидеры были озабочены тем, что они называли «арабской проблемой» (иврит: Ha-be'ayah Ha-arvit) или «арабским вопросом» (иврит:

Despite such Christian and Jewish Zionist statements, however, the Zionist leaders from the outset were well aware that not only were there people on the land, but that people were there in large numbers. Zangwill, who had visited Palestine in 1897 and come face to face with the demographic reality, acknowledged in 1905 in a speech to a Zionist group in Manchester that ‘Palestine proper has already its inhabitants. The pashalik of Jerusalem is already twice as thickly populated as the United States, having fifty-two souls to the square mile, and not 25 percent of them Jews’ (Zangwill 1937: 210). Abundant references to the Palestinian population in early Zionist texts show clearly that from the beginning of Zionist settlement in Palestine, which Zionist historiography dates to the arrival of the members of the Russian Bilu Society in 1882, the Palestinian Arabs were far from being an ‘unseen’ or ‘hidden’ presence. Moreover, recent studies have shown that Zionist leaders were concerned with what they termed the ‘Arab problem’ (Hebrew: Habe’ayah Ha’arvit) or the ‘Arab Question’ (Hebrew:

В своём основополагающем труде «Ориентализм» (1978) Эдвард У. Саид подверг западные «ориенталистские исследования» разрушительной критике и раскрыл лежащие в их основе допущения. Он также пришёл к выводу, что библеистика является частью западного ориенталистского дискурса и его продолжением; этот дискурс был создан без учёта «восточного»/арабского/мусульманского читателя. По мнению Саида, в рамках этого библейского ориенталистского дискурса коренные жители Палестины представлялись неспособными к согласованным действиям и к национальному самосознанию. Библеисты, следуя по стопам западных ориенталистов, сосредоточились на исторических и археологических вопросах. В книге «Вопрос о Палестине», вышедшей через два года после «Ориентализма», Саид также попытался объяснить стирание палестинцев из истории. По его мнению, исчезновение реальности Палестины сводилось к трём ключевым вопросам: во-первых, пониманию того, как в Западе представлены Палестина, палестинцы и ислам: книгу Саида «Покрывая ислам» (1981) следует рассматривать как часть трилогии, включающей «Ориентализм» (1978) и «Вопрос о Палестине» (Said 1980; Ashcroft and Ahluwalia 2001: 125). Для Саида представления об исламе на Западе являются важной частью палестинского вопроса, поскольку они используются для того, чтобы заставить палестинцев замолчать, а большинство из них — мусульмане (Said 1980; Ashcroft and Ahluwalia 2001: 128); во-вторых, пониманию «противостояния между утверждением и отрицанием»; в-третьих, пониманию западных ориенталистских установок по отношению к арабам и исламу, западных расовых предубеждений и особенно западного нарратива о борьбе между «цивилизующими» силами европейских сионистских поселенцев и «нецивилизованными», «вероломными» и выродившимися восточными арабами (Said 1980: 25‒28). Этот библейски оформленный дискурс предполагает (а) формирование истории таким образом, что «эта история теперь выглядит подтверждением обоснованности сионистских претензий на Палестину, тем самым умаляя претензии палестинцев» (Said 1980: 8), и (б) сионистскую легитимацию сионистской поселенческой колонизации Палестины, процесса, который не завершился с созданием Израиля в 1948 году.

In his seminal work, Orientalism (1978), Edward W. Said subjected Western ‘Oriental Studies’ to a devastating critique and exposed the underlying presumptions of the discipline. He also concluded that Biblical Studies were part of and an extension of the Western Orientalist discourse, which had been constructed without any ‘Oriental’/Arab/Muslim reader in view. For Said, in this biblical Orientalist discourse the indigenous inhabitants of Palestine were presented as incapable of unified action and national consciousness. The biblical scholars, following in the footsteps of the Western Orientalists, concentrated on historical and archaeological questions. In The Question of Palestine, which came out two years after Orientalism, Said also tried to explain the erasure of Palestinians from history. For him, the deletion of the reality of Palestine centred on three key issues: first, understanding the representation of Palestine, the Palestinians and Islam in the West: Said’s book Covering Islam (1981) should be treated as part of a trilogy which includes Orientalism (1978) and The Question of Palestine (Said 1980; Ashcroft and Ahluwalia 2001: 125). For Said, the representations of Islam in the West are an important part of the question of Palestine because they are used to silence the Palestinians, the majority of whom are Muslims (Said 1980; Ashcroft and Ahluwalia 2001: 128); second, understanding the ‘contest between an affirmation and a denial’; third, understanding Western Orientalist attitudes towards Arabs and Islam; Western racial prejudices, and especially the Western narrative of a contest between the ‘civilising’ forces of the Zionist European settlers and the ‘uncivilised’, ‘treacherous’ and degenerate Oriental Arabs (Said 1980: 25‒28). This biblically framed discourse entails (a) the shaping of history, ‘so that this history now appears to confirm the validity of Zionist claims to Palestine, thereby denigrating Palestinians claims’ (Said 1980: 8), and (b) the Zionist legitimisation of Zionist settler-colonisation in Palestine, a process that did not end with the creation of Israel in 1948.