Изучение истории современной Палестины глазами коренного населения может сместить акцент с гегемонистского взгляда и хронологий Османской империи, Британии и сионистов и открыть новые коренные перспективы.

Reading the history of modern Palestine through the eyes of the indigenous people can shift the emphasis away from hegemonic Ottoman, British and Zionist gaze and chronologies and provide new indigenous perspectives.

Современная (новая) Акра может служить примером этой точки зрения. Этот прекрасный и знаковый город, столица государства аль-Умара, восстал из пепла и на протяжении почти двух столетий оставался одним из важнейших современных палестинских городских центров. Это было обусловлено не столько имперскими расчётами Османской империи или «османским наследием», сколько упорной решимостью местного населения и его самоопределением.

Modern (new) Acre can be a case study of this perspective. This beautiful and iconic capital of al-ʿUmar’s state rose from the ashes to become one the most important modern Palestinian urban centres for nearly two centuries. This was less to do with imperial Ottoman calculations or the ‘Ottoman heritage’, and more the result of sheer indigenous determination and self-definition.

Однако к концу XIX века значение Акры снизилось в пользу соседнего прибрежного города Хайфа: на Западе были разработаны новые мощные паровые двигатели, которые приводили в движение более крупные суда, открылись новые торговые пути, а побережье Палестины стало частью регулярного маршрута крупнейших европейских пароходных компаний (Seikaly 2002b: 97).

However, by the end of the 19th century Acre’s standing had declined to the advantage of the nearby coastal town of Haifa, as new powerful steam engines were developed in the West, powering bigger ships; new trade routes were opened up and the coast of Palestine became part of the regular route of the major European steamship companies (Seikaly 2002b: 97).

С ростом антиколониального палестинского национализма, появлением новых подходов к истории народа и упадком элитарных нарративов аль-Умар превратился в «национального» героя палестинцев сегодня (Joudah 1987, 2015). Однако самоуправляющееся образование аль-Умара следует рассматривать в контексте его эпохи: очевидно, что его целями были династические, а не национalistические.

With the rise of anti-colonialist Palestinian nationalism, the emergence of new approaches to people’s history and the decline of elite narratives, al-ʿUmar has emerged as a ‘nationalist’ hero among Palestinians today (Joudah 1987, 2015). Yet al-ʿUmar’s self-governing entity should be seen within the context of his age; clearly his aims were dynastic not nationalist:

Стремясь «доказать» историческую основу для палестинской независимости, палестинцы часто ссылаются на усилия палестинского лидера Захира аль-Умара, добивавшегося контроля над большей частью Палестины у османов в конце XVIII века… Однако приписывать эти выступления «национальному, территориально основанному самосознанию» – совсем иной и далеко не ясный вопрос. (Абу-Лугод 1988: 203)

Anxious to ‘prove’ a historical basis for Palestinian Independence, Palestinians often refer to the effort of the Palestinian leader Dhaher al-Umar to wrest control of much of Palestine from the Ottomans in the late eighteenth century … But to attribute these challenges to ‘national, territorially-based consciousness’ is an altogether different and murky issue. (Abu Lughod 1988: 203)

Тем не менее, то, что аль-Умар вышел из относительно скромной среды «внутри Палестины», его эффективное руководство, его популярность среди палестинского крестьянства благодаря избавлению от гнетущей системы османского илътизама — по крайней мере, при его правлении, его впечатляющие военные успехи, его действенное сопротивление прямому османскому имперскому управлению в Палестине и его религиозно терпимая политика по отношению к христианам, иудеям, друзам и шиитам — всё это вместе наделило его мифическим статусом среди палестинцев. Реальный и воображаемый, аль-Умар стал образцом для подражания для современных палестинцев.

Nevertheless, al-ʿUmar’s emergence from a relatively humble background from ‘within Palestine’, his effective leadership, his popularity among the Palestinian peasantry for getting rid of the oppressive Ottoman Iltizam system – at least under his rule – his spectacular military successes, his effective resistance to Ottoman imperial direct rule in Palestine and his religiously tolerant policies towards Christians, Jews, Druze and Shiites all combined to give him a mythical status among Palestinians. Real and imagined, al-ʿUmar provided a role model for modern Palestinians.

Однако палестинское национальное самосознание, в отличие от раннемодерных форм самоидентификации в Палестине XVIII века, является поздним османским явлением, и нет исторических свидетельств того, что палестинская националистическая идеология существовала во время Заhира аль-ʿУмара или была выработана им. Очевидно, что «националистический» миф о Захире аль-ʿУмаре как основателе первого современного «палестинского национального государства» оказывается куда более сильным и вдохновляющим, чем реальный контекст этого могущественного правителя и его эпохи. Тем не менее историческое наследие созданного им самостоятельного и самоуправляемого палестинского образования, а также длительное влияние его политики на современную Палестину неоспоримы.

However, Palestinian national consciousness, as opposed to 18th century early modernities in Palestine, is a late Ottoman development and there is no historical evidence that a nationalist Palestinian ideology existed at the time of, or was developed by, al-ʿUmar. Evidently the ‘nationalist’ myth of Dhahir al-ʿUmar as the founder of the first modern ‘Palestinian national state’ is far more powerful and inspiring than the actual context of this powerful leader and his age. Yet the historical legacy of his self-fashioned and self-governing Palestinian entity and the lasting impact of its policies on modern Palestine are undeniable.

Также, что особенно важно, на протяжении большей части XVIII века автономные режимы Галилеи во главе с аль-Умаром и аль-Джаззаром, имевшие тесные торговые связи и военные союзы с европейскими державами, и прежде всего с Россией, Великобританией и Францией, политически и физически связали Галилею со всем палестинским побережьем от Ливана до Газы под единым управлением, centred в Палестине. Если рассматривать Палестину как единое геополитическое целое, то влияние этого исторического наследия XVIII века вскоре стало очевидным в том, как в XIX веке формировались новые представления о Палестине.

Also, crucially, for much of the 18th century the Galilee-based autonomous regimes of al-ʿUmar and al-Jazzar, with their close trade links and military alliances with European powers, Russia, Britain and France in particular, politically and physically linked the Galilee with the entire Palestinian coast from Lebanon to Gaza under a Palestine-based single administration. From the perspective of viewing Palestine as a single geo-political entity, the impact of this historic legacy of the 18th century would soon become evident in the way new representations of Palestine evolved in the 19th century.

Европейские влияния на «модернизаторское» и просвещённое управление Захира аль-Умара были хорошо заметны. Эти ранние усилия по модернизации облегчались тем, что консервативная религиозная власть в стране, находившаяся в руках муфтиев городов Палестины, всегда была подчинена политической власти. Итальянский антиквар, учёный и путешественник Джованни Филиппо Мariти, прибывший в Акру в 1760 году и проживший два года во французском квартале, пишет в книге «Путешествия по Кипру, Сирии и Палестине» о влиянии европейских идей на столицу Захира аль-Умара, Акру. Он описывает быструю реакцию губернатора Акры на бушевавшую тогда чуму, которая затронула не только Палестину, но также Египет и Сирию. Большие и малые эпидемии (порой в сочетании с голодом) были повторяющейся чертой средневековой Палестины, с опустошительными последствиями в виде высокой смертности в стране. Малые эпидемии также возникали в средиземноморских портовых городах Палестины во время Первой и Второй мировых войн. Однако в 1760 году просвещённый аль-Умар действовал решительно, отбросив религиозные суеверия и введя профилактические меры, включая строгий карантин в Акре и меры, касающиеся торговцев, въезжавших в город и выезжавших из него; эти меры помогли минимизировать влияние эпидемии на густонаселённый город и спасли многие жизни.

European influences on the ‘modernising’ and enlightened administration of Dhaher al-ʿUmar were much in evidence. These early modernisation efforts were facilitated by the fact the conservative religious authority in the country, which rested with the muftis in the cities of Palestine, was always subordinate to the political authority. Italian antiquarian, scientist and traveller Giovanni Filippo Mariti, who arrived in Acre in 1760 and resided in the French quarter for two years, writes in Travels Through Cyprus, Syria, and Palestine about the influence of European ideas on the capital of Dhaher al-ʿUmar, Acre. He describes the swift response of the Governor of Acre to the then raging plague which was affecting not only Palestine but also Egypt and Syria. Large and small epidemics (occasionally combined with famine) had been a recurrent feature of medieval Palestine with devastating effects in terms of the high death toll in the country. Small epidemics also occurred in the Mediterranean port cities of Palestine during the First and Second World War. Yet in 1760 the enlightened al-ʿUmar acted decisively, brushing aside religious superstitions and imposing precautionary measures including a strict quarantine in Acre and measures affecting traders entering and leaving the city; these measures helped to minimise the effect of the epidemic on the crowded city and saved many lives:

Правитель Акры сдерживал распространение этой чумы, предоставив жителям средства укрыться от её опустошений; и эти меры, хотя и противоречили догматам мусульманской религии, были охотно приняты. Европейцы стали их образцом; и правитель, получив от них все необходимые сведения, по их примеру заперся вместе со своей многочисленной семьёй. Муфтий [верховный религиозный судья Акры], призванный быть защитником мусульманского закона, не мог последовать поведению, которое этот закон осуждает. Вместо того чтобы благоразумно затвориться в молчаливом уединении, он громогласно обрушился на этот новый способ; упрекнул правителя за его поступок… Однако правитель лишь посмеялся над этим благочестивым безрассудством муфтия и послал отряд солдат, чтобы наложить на него штраф в двести пятьдесят цехинов.6

The governor of Acre checked the progress of this plague, by giving the inhabitants the means of withdrawing from its ravages; and these means, though contrary to the dogmas of the Mohametan religion, were eagerly embraced. The Europeans became their models; and the governor, after deriving them from every necessary information, shut himself up, after their example, together with his numerous family. The Muphti [mufti, top religious judge of Acre] alone, born the protector of the Mohametan law, cannot imitate a conduct which that law condemns. Instead of shutting himself up with silence in a prudent confinement, he thundered forth against this new method; reproached the governor for his conduct … The governor, however, only laughed at this pious folly of the Muphti and sent a detachment of soldiers to impose a fine on him of two hundred and fifty sequins.6

(Mariti 1792: 200‒201, 203‒204)

(Mariti 1792: 200‒201, 203‒204)

Аль-Умар, как и Мухаммад Али из Египта (1769–1849), а в отличие от палестинской османской городской знати Наблуса и Иерусалима, был нарушителем правил и создателем правил, а не тем, кто им подчиняется. Эта городская знать находилась в подчинённом положении, где расстановка сил ставила её в менее влиятельное, менее авторитетное и менее значимое положение по сравнению с имперским османским «создателем правил». Напротив, фактически независимый режим аль-Умара был создан в прямой оппозиции к власти Османской империи в Палестине и как вызов этой власти, хотя номинально он признавал законность османского халифа. Власть аль-Умара функционировала в рамках исламской легитимности и власти, а история Палестины в исламский период породила различные представления о власти, авторитете и легитимности. Противники называли государство аль-Умара шейхством, а покойный Альберт Хурани именовал его «маленьким королевством» (цит. по Joudeh 2015), однако более уместно было бы описывать его как суверенное «пограничное государство», существовавшее на большей части территории Палестины в течение более чем четверти века. Тем не менее в более широком историческом исламском контексте власти и легитимности его можно охарактеризовать как эмират. Исторически эмират был геополитическим образованием или государством, которым правил мусульманский эмир, султан, шейх, военачальник, губернатор или князь. Этимологически эмират, или амират (арабское: имара), означает управление territorialным образованием эмира. Арабский термин может также подразумевать княжество. В исламском мире и вплоть до недавнего времени эмираты были распространённой формой управления и реальной государственности. Разновидности эмиратов включали знаменитый Кордовский эмират, независимое государство в Андалусии в 756–929 годах со столицей в Кордове. Изначально признавая законность халифов Омейядов в Дамаске, Эмират Кордовы на деле не только вырос в прямой оппозиции к Аббасидскому государству и отказу признавать аббасидских халифов в Багдаде, но и эволюционировал, превратившись в Халифат Кордовы. Со столицей в Кордове это государство существовало с 929 по 1031 год и в то время было одним из самых развитых государств мира. Также в Андалусии Эмират Гранады (известный также как Насридское королевство Гранада; исп. Reino Nazarí de Granada) был основан в 1248 году, вступил в союз с христианским Кастильским королевством и оставался данническим государством на протяжении следующих 250 лет. Это было последнее государство на Иберийском полуострове, которым правили мусульмане. Несколько веков спустя, на пике могущества ал-Умара в Палестине в середине XVIII века, в 1750-х годах Кувейт стал эмиратом во главе с шейхом Кувейта. В конце XIX века Эмират Кувейт стал британским протекторатом и с тех пор развился в современное государство. Если бы государство ал-Умара пережило смерть своего основателя в 1775 году и просуществовало бы далеко в XIX век, то современную историю Палестины читали и писали бы глазами коренного населения Палестины, а не через османскую, британскую или сионистскую призму.

Al-ʿUmar, like Muhammad ‘Ali of Egypt (1769–1849) and unlike the Palestinian Ottoman urban elites of Nablus and Jerusalem, was a rulebreaker and a ruler-maker, not a rule-taker, These urban elites were in a subordinate state of affairs where the power dynamic put them at a position of less influence, authority and significance than their imperial Ottoman ‘rule-maker’. By contrast, al-ʿUmar’s effectively independent regime was created in direct opposition and as a challenge to the authority of the Ottoman rule in Palestine, while nominally acknowledging the legitimacy of the Ottoman Caliph. Al-ʿUmar’s authority operated within the context of Islamic legitimacy and power and Islamic history of Palestine produced a variety of notions of power, authority and legitimacy. Al-ʿUmar’s state has been referred to by its detractors as a sheikhdom, while the late Albert Hourani referred to it as a ‘little kingdom’ (cited in Joudeh 2015), but it would be more appropriate to describe it as a sovereign ‘frontier state’ in most of Palestine for over a quarter of a century. However, it could be described as an emirate within the wider historical Islamic context of power and legitimacy. Historically an emirate was a geo-political entity or state that was ruled by a Muslim emir, sultan, sheikh, military commander, governor or prince. Etymologically emirate or amirate (Arabic: imarah) is the administration of territorial entity of an emir. The Arabic term could also imply principality. Under Islam, and until recently, emirates were a common form of governance and actual statehood. The variety of emirates included the famous Emirate of Córdoba, which was an independent state in Andalusia between 756 and 929, with Córdoba as its capital. Initially acknowledging the legitimacy of the Umayyad Caliphs in Damascus, in fact the Emirate of Córdoba not only grew in direct opposition to the Abbasid state and rejection of the Abbasid Caliphs in Baghdad, but also evolved and transformed itself into the Caliphate of Córdoba. With its capital in Córdoba, this state existed from 929 to 1031 and was at the time one of the most developed countries in the world. Also in Andalusia, the Emirate of Granada (also known as the Nasrid Kingdom of Granada; Spanish: Reino Nazarí de Granada), was established in 1248 and aligned with the Christian Kingdom of Castile, and remained a tributary state for the next 250 years. It was the last state in the Iberian Peninsula to be ruled by Muslims. Several centuries later, at the height of al-ʿUmar’s power in Palestine in the mid-18th century, Kuwait became an emirate in the 1750s, headed by the Shaykh of Kuwait. In the late 19th century the Emirate of Kuwait became a British protectorate and it has since evolved into a modern state. Had al-ʿUmar’s state survived the death of its founder in 1775 and persisted well into the 19th century, today the modern history of Palestine would be read and written with the eyes of the indigenous people of Palestine, rather than through Ottoman, British or Zionist perspectives.

Долговременное влияние дawlah qutriyyah аль-‘Умара и мощного автономного режима аль-Джаззара как на европейскую, так и на позднеосманскую мысль, а также на современный палестинский менталитет и память, едва ли можно переоценить. В середине XVIII века аль-‘Умар перенёс центр власти в Галилее из Цфата (и ливы Цфат) в Акку, город, который аль-‘Умар превратил в один из самых крупных, богатых и хорошо укреплённых городов региона аль-Шам. Поэтому неслучайно, что в 1799 году Наполеон Бонапарт пытался, но не смог завоевать этот город. Семьдесят лет спустя, в начале 1870-х годов, – как мы увидим в девятой главе, – османы реорганизовали Палестину и создали санджак Акки как один из трёх административных округов страны. Почти пять веков, с 1266 года до начала XVIII века, Цфат был столицей Галилеи, а после 1517 года османы подтвердили его административное положение в Галилее, учредив административный санджак Цфат. Учитывая, что Цфат на протяжении веков доминировал в Галилее и северной Палестине как при мамлюках, так и при османах, создание санджака Акки в позднеосманский период также следует считать одним из долговременных наследий палестинского XVIII века при аль-‘Умаре и аль-Джаззаре для позднеосманского восприятия и административного реформирования Палестины.

The lasting impact of al-ʿUmar’s dawlah qutriyyah and al-Jazzar’s powerful autonomous regime on both European and late Ottoman thinking as well as on the modern Palestinian psyche and memories can hardly be overstated. In the mid-18th century al-ʿUmar shifted the centre of power in Galilee from Safad (and the Liwa of Safad) to Acre, a town which al-ʿUmar transformed into one of the biggest, wealthiest and most well-fortified cities of the al-Sham region. It is hardly a coincidence, therefore, that in 1799 Napoleon Bonaparte sought but failed to conquer the city. Seventy years later, in the early 1870s – as we shall see in chapter nine – the Ottomans reorganised Palestine and created the sanjak of Acre as one of three administrative regions in the country. For nearly five centuries from 1266 until the early 18th century, Safad was the capital of the Galilee and after 1517 the Ottomans confirmed its administrative position in Galilee by creating the administrative sanjak of Safad. In view of the fact that the Safad had dominated the Galilee and northern Palestine for centuries under both the Mamluks and Ottomans, the creation of the sanjak of Acre in the late Ottoman period should also be counted as one the lasting legacies of 18th century Palestine under al-ʿUmar and al-Jazzar for the late Ottoman perception, and administrative reorganisation, of Palestine.

Прежде всего, сильный режим аль-Умара предложил альтернативу посреднической (патрон-клиентской) элитной политике Палестины, а также семейно ориентированной, крайне конкурентной и глубоко раздираемой расколами городской элитной политике, которая беспокоила как позднюю Османскую, так и Мандатную Палестину вплоть до 1948 года.

Above all, al-ʿUmar’s powerful regime provided an alternative model to the intermediary (patron‒client) elite politics of Palestine and to the family-oriented, fiercely competitive and deeply fractious urban elite politics which bedevilled both late Ottoman and Mandatory Palestine until 1948.