[Ṣāliḥ:] Однажды я пришёл домой и узнал, что накануне отец посылал за мной. Когда я нашёл его, он сказал: «Вчера здесь был один человек, с которым я хотел, чтобы ты познакомился. Это было около полудня; я сидел здесь и услышал, как у двери кто-то стоит.

[Ṣāliḥ:] One day I came home and heard that my father had sent for me the day before. When I found him, he said, “There was someone here yesterday I wanted you to meet. It was around noon; I was sitting here and I heard a man at the door.

Почему-то я почувствовал влечение к нему. Я встал и открыл дверь. Перед дверью стоял мужчина с загорелым от солнца лицом, в меховом плаще и с рваной тряпкой на голове. Под плащом на нём не было рубашки, и он не нёс ни кожаного бурдюка для воды, ни посоха. Я пригласил его войти, и он прошёл в прихожую. 18.1

Somehow I felt drawn to him. I got up and opened the door. Standing there was a sunburned man wearing a cloak of fur and a ragged piece of cloth on his head. He had no shirt on under the cloak, and he wasn’t carrying a leather water bottle or a staff. I invited him in and he came into the anteroom. 18.1

«Откуда ты идёшь?» — спросил я.

“‘Where are you coming from?’ I asked.

«С востока, — сказал он, — а направляюсь я к побережью. Если бы не вы, я не стал бы заходить в город, но мне хотелось засвидетельствовать вам своё почтение». — Вы путешествуете в таком виде? — Да. Затем он спросил меня: «Что ты понимаешь под отречением от мира?» — Не принимать ничего как должное, — ответил я, удивлённый.

“‘From the east,’ he said, ‘and I’m heading for the coast. If not for you, I wouldn’t have come into the city, but I wanted to pay my respects.’ “‘Do you travel dressed like that?’ “‘I do.’ Then he asked me: ‘What do you understand by renunciation of the world?’ “‘Not taking anything for granted,’ I answered, surprised.

«Тогда я подумал про себя: „У меня нет серебра или золота, чтобы дать ему“. Поэтому я вошёл в дом, нашёл четыре хлеба и вынес их».

“Then I thought to myself, ‘I have no silver or gold to give him.’ So I went into the house, found four loaves of bread, and brought them out.

«У меня нет ни серебра, ни золота, — сказал я ему, — но вот что я ем». «Обрадует ли тебя, если я возьму их?» «Да», — ответил я. Тогда он взял их, положил под мышку и сказал: «Думаю, теперь у меня будет достаточно еды, чтобы добраться ДО ар-Раккы. Прощай!» «Я не мог отвести от него глаз, пока он не вышел из дома». Впоследствии мой отец часто вспоминал о нем.

“‘I have no silver or gold,’ I told him, ‘but this is what I eat.’ “‘Would it make you happy if I took them?’ “‘Yes,’ I said. So he took them and put them under his arm and said, ‘I think now I’ll have enough food to get me TO al-Raqqah. Good-bye!’ “I couldn’t stop staring at him until he left the house.” Afterward my father spoke of him often.

[Ибн Сафири:] Когда мы были молодыми, мы молились и совершали подвиги аскетизма в мечети Парфюмера. Одни из нас плели пальмовые волокна, другие делали веретена, и так далее. Один из членов группы был крепким молодым человеком, который рассказал нам эту историю. «Мы ловили рыбу около Дужайля, — сказал он. — Однажды, когда начинало темнеть, мимо прошёл человек в лохмотьях. Я побежал за ним, но не смог догнать. Тогда я окликнул его». 18.2

[Ibn Sāfirī:] When we were young, we used to pray and practice austerities at the Perfumer’s Mosque. Some of us would weave palm fibers, others would make spindles, and so on. One member of the group was a strapping young man who told us this story. “We used to fish around Dujayl,” he said. “One day, as it was getting dark, a man dressed in rags walked by. I ran after him but couldn’t catch him. So I called him over. 18.2

«Эй ты!» — сказал я. — «Ты один из Заменителей?»108

“‘Hey you!’ I said. ‘Are you one of the Substitutes?’108

«— Да. — Куда ты направляешься? — В Сирию. — Откуда ты идёшь? — От Ахмада ибн Ханбаля. — Что ты там делал? — Задавал ему вопрос, — ответил он. — Ахмад один из нас, но знает больше, чем любой из нас». Пришло время молитвы захода солнца, и мы совершили её, а затем помолились вечерней молитвой. Когда он закончил, я сказал: «Отведай этой рыбы, мы ловим её сами».109

“‘Yes.’ “‘Where are you going?’ “‘Syria.’ “‘Where are you coming from?’ “‘Aḥmad ibn Ḥanbal’s.’ “‘What were you doing there?’ “‘Asking him a question,’ he said. ‘Aḥmad is one of us, but he knows more than any of us.’ “It was time to pray the sunset prayer, so we did, and then prayed the evening prayer. When he finished, I said, ‘Have some of this fish; we catch it ourselves.’109

«— Мы не едим, — ответил он, а затем исчез, словно земля поглотила его». [аль-Марруди:] Однажды к нам подошёл один аскет, и я провёл его к Ахмаду. На нём был рваный плащ из меха и лоскут ткани на голове, и, несмотря на лютый холод, он был босиком. Ибн Ханбаль поприветствовал его, и тот ответил: «Я прошёл долгий путь, но хочу лишь засвидетельствовать своё почтение. Я направляюсь в Аббадан, и если я вернусь оттуда, то хотел бы навестить вас снова». 18.3

“‘We don’t eat,’ he replied, and then vanished as if the earth had swallowed him up.” [Al-Marrūdhī:] One day a renunciant approached us, and I took him in to see Aḥmad. He was wearing a ragged cloak of fur and a scrap of cloth on his head, and wore no shoes despite the bitter cold. Ibn Ḥanbal greeted him and he replied, “I’ve come a long way, but all I want to do is pay my respects. I’m heading for ʿAbbādān, and if I return from there, I’d like to come and see you again.” 18.3

«Если ты вернёшься, то», — сказал Ибн Ханбаль.

“If you return, then,” said Ibn Ḥanbal.

Мужчина поднялся и попрощался с Ахмадом, который сидел.

The man rose and said good-bye to Aḥmad who was sitting down.

Это был единственный раз, когда я видел, чтобы кто-то встал и ушёл раньше, чем поднялся Ахмад.

It was the only time I ever saw anyone get up and leave before Aḥmad had stood up.

— Он похож на одного из Абдалов, не так ли? — сказал Ахмад; или, может быть: — Он напоминает мне Абдалов. Затем он принёс ему немного еды — четыре лепёшки, разрезанные пополам и наполненные ферментированной ячменной пастой. — Если бы у меня было что-то ещё, чтобы дать тебе, я бы дал, — сказал он. [Исмаил аль-Дайлами:] Я был у Ахмада ибн Ханбала, когда кто-то постучал в дверь. Я вышел посмотреть, кто это, и увидел юношу в рваной власяной рубахе. 18.4

“He looks like one of the Substitutes, doesn’t he?” said Aḥmad; or perhaps, “He makes me think of the Substitutes.” Then he brought some food—four loaves split and filled with fermented grain paste110—out to him. “If I had anything more to give you,” he said, “I would.” [Ismāʿīl al-Daylamī:] I was at Aḥmad ibn Ḥanbal’s when someone knocked on the door. I went out to see who it was and found a young man wearing a ragged hair shirt. 18.4

— Чего ты хочешь? — спросил я.

“What do you want?” I asked.

«Мне нужен Ахмад ибн Ханбаль», — сказал он.

“I want Aḥmad ibn Ḥanbal,” he said.

Когда я сказал Ахмаду, что какой-то юноша в рваной власянице спрашивает его, он вышел и поприветствовал его.

When I told Aḥmad that there was a young man in a ragged hair shirt asking for him, he went out and greeted him.

«Ахмад, — сказал мужчина, — объясни мне, что означает отречение от мира». «Я слышал, как Суфьян передавал со слов аз-Зухри, что отречение от мира означает не принимать ничего как должное». «Расскажи подробнее, — сказал юноша, который стоял на солнце, хотя прямо перед ним была полоса тени».

“Aḥmad,” the man said, “tell me what renunciation of the world means.” “I heard Sufyān report, citing al-Zuhrī, that renunciation of the world means not taking anything for granted.” “Tell me more,” said the young man, who was standing in the sun even though there was a patch of shade directly in front of him.

«Это значит никогда не быть уверенным в том, что если ты выйдешь из-под солнца, то доживёшь до тени». Мужчина повернулся, чтобы уйти, но Ахмад сказал: «Подожди!» Он вошёл в дом и вернулся, протягивая маленький свёрток.

“It means never being sure that if you leave the sun you’ll live long enough to reach the shade.” The man turned to leave, but Aḥmad said, “Wait!” He went into the house and came back holding out a little bundle.

— Я не рассчитываю дожить до того, чтобы добраться до тени, — сказал мужчина. — Зачем мне она? Затем он развернулся и ушёл.

“I don’t count on living long enough to reach the shade,” said the man. “What would I need that for?” Then he turned and walked away.

[Ахмад:] Однажды рано утром я вышел на улицу и встретил человека с тканью на лице. Он передал мне листок бумаги. Когда рассвело настолько, что стало возможно разглядеть написанное, я вынул листок и прочитал, что на нём было написано: 18.5

[Aḥmad:] Early one morning I went out and came across a man with a cloth over his face. He handed me a slip of paper. When the light had grown strong enough to see by, I took it out and read what was written on it: 18.5

На каждую радость, что приносит мир, — своя печаль: в лачугу бедняка и к воротам богача приходит она. А те, кто учится, стремятся не к знанию, а к тому, чтобы похвалиться и досаждать своим ровесникам пустыми спорами.111

For each delight, the world brings a grief To the pauper’s hut and the rich man’s gate; While those who study Seek not to learn, But to vaunt, and vex their peers with vain debate.111

Я думал, что листок мне передал Мухаммад ибн Яхья аз-Зухли. Но позже я нашёл Мухаммада и спросил его об этом, и он ответил: «Я тебя никогда не видел и листка тебе не передавал». Тогда я понял, что стихотворение было предостережением.

I thought it must have been Muḥammad ibn Yaḥyā l-Dhuhlī who had handed me the paper. Later, though, I found Muḥammad and asked him about it, and he said, “I never saw you and I never gave you a piece of paper.” It was then that I realized that the poem had been an admonition.