[Аль-Бушанджи:] Из всех людей, которых я видел при жизни Ахмада, я никогда не встречал никого, кто был бы так же богобоязнен, так же осмотрителен, так же владеет собой и так же воздержан, как Ахмад, и никого, кто был бы так же учён и так же проницателен в вопросах веры, и никого, столь великодушного душой, столь твёрдого сердцем, столь приятного в общении и столь очевидно искреннего.196 38.1

[Al-Būshanjī:] Of all the people I saw in Aḥmad’s time, I never met anyone as mindful of religion, as careful, as self-controlled, or as abstinent as Aḥmad, nor anyone as learned or as discerning in matters of religion, nor anyone so generous in spirit, so firm of heart, so congenial in company, or so unmistakably sincere.196 38.1

[ʿAlī ibn al-Madīnī:] Ахмад ибн Ханбаль однажды сказал мне: «Я бы хотел отправиться с тобой в Мекку, но боюсь, что мне наскучит твоё общество, или тебе — моё». 38.2

[ʿAlī ibn al-Madīnī:] Aḥmad ibn Ḥanbal once said to me, “I wish I could accompany you to Mecca, but I’m afraid I’ll get tired of your company, or you of mine.” 38.2

Когда я пришёл попрощаться, я спросил его, не нужно ли ему чего-нибудь, и он сказал: «Я хочу, чтобы ты оставался богобоязненным и помнил о загробной жизни». [Ханбал:] Я помню, что всякий раз, когда Ахмад ибн Ханбаль хотел встать, он говорил тому, кто был рядом с ним: «С вашего позволения». 38.3

When I came to say good-bye, I asked him if he wanted anything and he said, “I want you to remain fearful of God and mindful of the afterlife.” [Ḥanbal:] I remember that whenever Aḥmad ibn Ḥanbal wanted to get up, he would say to whoever was with him, “By your leave.” 38.3

[Ас-Синджистани:] Сидеть с Ахмадом ибн Ханбалем означало говорить о будущей жизни; о делах этого мира никогда не упоминали. Я никогда не видел, чтобы он вообще говорил о этом мире. 38.4

[Al-Sijistānī:] Sitting with Aḥmad ibn Ḥanbal meant talking about the next world; the things of this world were never mentioned. I never saw him talk about this world at all. 38.4

[Ибн аль-Мунади:] Я слышал, как мой дед говорил: «Ахмад был чрезвычайно скромен, но щедр душой; он был одним из самых вдумчивых и внимательных людей, каких я когда-либо видел. Большую часть времени он сидел, опустив голову и отводя взгляд, и избегал разговоров о чём-либо неподобающем или пустом. Когда же он говорил, то это было для обмена хадисами или для напоминания о примере праведных мужей и аскетов, и делал он это с тихим достоинством и красноречием. При встрече с людьми он улыбался и уделял им всё своё внимание. Он проявлял большое уважение к старшим учёным, которые, в свою очередь, очень его ценили. Он выказывал величайшее почтение Яхъе ибн Мактну, который был старше его лет на семь или около того».” 38.5

[Ibn al-Munādī:] I heard my grandfather say, “Aḥmad was extremely modest, but generous in spirit; he was one of the most thoughtful and considerate people I’ve ever seen. He would sit with his head bowed and his eyes averted much of the time, and avoid talking about anything unseemly or frivolous. When he did talk, it was to exchange Hadith or recall the example set by righteous men and renunciants, which he did with quiet dignity and eloquence. When meeting people, he would smile and give them his full attention. He showed great deference to senior men of learning, who in turn respected him enormously. He displayed the greatest veneration for Yaḥyā ibn Maʿīn, who was seven or so years older than he.” 38.5

[ʿAbd Allāh:] Всякий раз, когда мой отец выходил из мечети, чтобы войти в дом, он ударял сандалией о землю, чтобы люди слышали, что он идёт. Он также часто покашливал, чтобы дать знать, что входит. 38.6

[ʿAbd Allāh:] Whenever my father left the mosque to come into the house, he would slap his sandal against the ground so people could hear him coming. He would often clear his throat, too, to let people know he was coming in. 38.6

[Мухanna':] Я видел, как Ахмад ибн Ханбаль не раз и не два — больше трёх, четырёх или пяти раз, — позволял людям целовать его лицо, голову или щёку. Он ничего не говорил, но и не останавливал их. Я видел, как Сулейман ибн Дауд аль-Хашими целовал его в голову и лоб. Он не остановил его и, казалось, не был недоволен. Я также видел, как Якуб ибн Ибрахим целовал его в лоб и лицо. 38.7

[Muhannaʾ:] I saw Aḥmad ibn Ḥanbal more than once or twice—more than three or four or five times, really—letting people kiss his face, his head, or his cheek. He wouldn’t say anything, but he wouldn’t stop them, either. I saw Sulaymān ibn Dāwūd al-Hāshimī kiss him on the head and forehead. He didn’t stop him and he didn’t seem to disapprove. I also saw Yaʿqūb ibn Ibrāhīm kissing him on the forehead and the face. 38.7

[Аль-Халляль:] Я спросил Зухайра ибн Салиха, видел ли он когда-нибудь своего деда, Ахмада ибн Ханбаля. 38.8

[Al-Khallāl:] I asked Zuhayr ibn Ṣāliḥ if he had ever seen his grandfather, Aḥmad ibn Ḥanbal. 38.8

— Да, — сказал он. — Мне было около восьми лет, когда это произошло в первый раз. Мне было десять, когда он умер.197

“Yes,” he said. “I was about eight years old the first time. I was ten when he died.”197

— Ты помнишь, каким он был? — Мы с сёстрами навещали его каждую пятницу. Дверь между нашим домом и его домом всегда была открыта. Он писал записку человеку, у которого покупал орехи и сушёные фрукты, и просил его дать каждой из нас на два серебряных пенни. Мы шли и брали орехи или фрукты на два пенни, и приносили что-нибудь и нашим сёстрам.198

“Do you remember what he was like?” “My sisters and I used to visit him every Friday. The door between our house and his was left open. He used to write a note to a man he bought nuts and dried fruit from and tell him to give each of us two silver pennies’ worth, and we would go and take two pennies’ worth of nuts or fruit and bring something for our sisters too.198

Много раз я видел, как он сидел на солнце, обнажив спину, и были видны шрамы.

“Many times I saw him sitting in the sun with his back exposed and the scars showing.

«У меня был младший брат по имени Алий, с прозвищем Абу Хафс. Мой отец хотел, чтобы его обрезали. Он приготовил много еды и пригласил людей прийти к нам. Когда пришло время, он послал кого-то пригласить и моего деда. Позже отец рассказал мне, что тот сказал: «Я слышал о том новом деле, которое ты затеял, и слышал, что ты при этом расточителен. Тебе следует начать с бедных и больных и сначала накормить их». 38.9

“I had a younger brother named ʿAlī, with the nickname Abū Ḥafs. My father wanted to have him circumcised. He prepared a lot of food and invited people to come over. When the time came, he sent someone to invite my grandfather too. Later my father told me what he said: ‘I’ve heard about this new thing you’re doing, and I’ve heard that you’ve been wasteful about it. You should start with the poor and ill and feed them first.’ 38.9

«На следующий день, когда пришли обрезатель и члены семьи, мой отец зашёл, чтобы сообщить моему деду. Дед вышел вместе с ним, сел рядом с маленьким мальчиком и оставался там всё время, пока проходило обрезание. После этого он достал два завязанных узелками куска ткани и один дал обрезателю, а другой — мальчику.

“The next day, when the cupper and the family members had arrived, my father went in to tell my grandfather. My grandfather came out with him, sat down next to the little boy, and stayed there while the circumcision took place. Afterward he took out two knotted pieces of cloth and gave one to the cupper and the other to the boy.

Затем он вернулся в свой дом. Банщик заглянул в маленький мешочек и обнаружил один дирхам. Мы заглянули в мешочек мальчика и нашли такой же.

Then he went back into his house. The cupper looked into the little bag and found a single dirham. We looked into the boy’s bag and found the same.

Мы убрали большую часть вещей, которые разложили на полу, и усадили мальчика на небольшое возвышение, устланное окрашенными одеждами. Мой дедушка, казалось, не был против.

“We had removed most of the things we had spread on the floor and put the boy on a little platform resting on some dyed garments. My grandfather didn’t seem to disapprove.

«Однажды двоюродный брат по матери моего деда, которого звали Абу Ахмад, приехал из Хорасана и остановился у моего отца. Однажды после вечернего намаза отец велел мне взять Абу Ахмада за руку и проводить его к моему деду. Я вошёл в дом деда и застал его за дополнительными молитвами, поэтому сел. Когда он закончил, он спросил меня, прибыл ли Абу Ахмад.» 38.10

“Once my grandfather’s maternal cousin, who had the kunyah Abū Aḥmad, came from Khurasan and stayed with my father. One day after sunset prayers, my father told me to take Abū Aḥmad by the hand and show him in to my grandfather. I went into my grandfather’s house and found him doing more prayers so I sat down. When he finished, he asked me if Abū Aḥmad had arrived. 38.10

«Да». «Скажи ему, чтобы зашёл». Я вышел, нашёл Абу Ахмада и привёл его обратно. Он сел. Мой дедушка окликнул пожилую женщину — его арендаторшу199, которая когда-то работала у него, — и она вынесла хлеб, свежую зелень, уксус и соль на плетёном подносе.

“‘Yes.’ “‘Tell him to come in.’ “I went out, found Abū Aḥmad, and brought him back in. He sat down. My grandfather called out to an elderly woman—a tenant of his199—who used to work for him, and she brought out some bread, fresh herbs, vinegar, and salt on a wicker tray.

Позже она вынесла одно из тех больших блюд и поставила перед нами. Это было сушёное сывороточное рагу200 с большим количеством мяса и мангольда. Мы начали есть, и он присоединился к нам. Во время еды он расспрашивал Абу Ахмада о членах семьи, которые все еще оставались в Хорасане. Несколько раз Абу Ахмад с трудом понимал арабскую речь, и тогда мой дедушка говорил с ним по-персидски. Всё это время он выбирал куски мяса и подкладывал их Абу Ахмаду и мне. Затем он сам взял блюдо, отставил его в сторону и принёс миску с отборными финиками барни и очищенными грецкими орехами, поставив её перед нами на подносе. Он ел, и мы тоже ели, а он подкладывал Абу Ахмаду. Затем мы помыли руки, каждый сам о себе позаботился. [Аль-Аттар:] Я отправил своего маленького сына вместе с рабыней, чтобы передать привет Ахмаду. Он тепло встретил мальчика, усадил его к себе на колени и задавал ему вопросы. Он также послал за пудингом201, который принёс, поставил перед мальчиком и уговорил его поесть, пригласив и женщину поесть тоже. Затем он вышел к торговцу фруктами, орехами и сладостями и вернулся с миндалём и сахаром, завернутыми в полу своей одежды. Он достал всё это, завернул в платок и передал слуге. Затем он сказал мальчику: «Передай Абу Мухаммаду мой привет». 38.11

Later she brought out one of those big platters and put it in front of us. It was a driedwhey stew200 with lots of meat and chard. We started eating and he joined us. As we ate, he asked Abū Aḥmad about the members of the family who were still in Khurasan. Several times, Abū Aḥmad had trouble understanding things in Arabic and so my grandfather would speak to him in Persian. All the while, he would choose pieces of meat and serve them to Abū Aḥmad and me too. Afterward he picked up the platter himself and put it aside, then brought over a serving dish containing premium Barnī dates and shelled walnuts and put it in front of us on the tray. He ate and we did too, with him serving Abū Aḥmad. Then we washed our hands, with each of us taking care of himself.” [Al-ʿAṭṭār:] I sent my young son, along with a slave woman, to give my regards to Aḥmad. He welcomed the boy, held him in his lap, and asked him questions. He also sent out for a pudding,201 which he brought in, put in front of the boy, and coaxed him to eat, inviting the woman to eat as well. Then he went out to a vendor of fruits, nuts, and sweets, and came back with some almonds and sugar wrapped up in his gown. He took everything out, wrapped it up in a handkerchief, and gave it to the servant. Then he said to the boy, “Tell Abū Muḥammad I said hello.” 38.11

[Аль-Марруди:] Однажды я видел, как Ахмад бросил два дирхама в таз обрезателя. 38.12

[Al-Marrūdhī:] I once saw Aḥmad toss two dirhams into a circumciser’s basin. 38.12

[Аль-Маймуни:] Я часто спрашивал Ахмада о чём-нибудь, и он отвечал: «Слушаю тебя!» 38.13

[Al-Maymūnī:] I would often ask Aḥmad about something and he would say, “At your service!” 38.13

[Аль-Марруди:] Ахмад никогда не был сквернословом. Если кто-нибудь оскорблял его, он терпеливо переносил это. Вместо того чтобы гневаться, он говорил: «Довольно мне Бога!» 202 38.14

[Al-Marrūdhī:] Aḥmad was never abusive. If anyone was abusive to him, he would bear it patiently. Instead of getting angry, he would say, “May God suffice!”202 38.14

Он не держал зла и не говорил опрометчиво. Однажды его дядя поссорился с соседями. Когда те приходили к Ахмаду, он принимал их так же учтиво, как и всегда, не принимая ничьей стороны и не споря в защиту своего дяди.

He didn’t bear grudges or speak rashly. His uncle once quarreled with the neighbors. When they would come to see Aḥmad, he would receive them as courteously as he always had, without taking sides or arguing his uncle’s part.

Он был очень скромен и любил бедных. Я никогда не видел, чтобы бедных людей так хорошо принимали, как тогда, когда они сидели в его обществе. Он оказывал им особое внимание, при этом пренебрегая богатыми. Ему была дарована тихое достоинство. Всякий раз, когда ближе к вечеру он садился на своё обычное место и давал разъяснения по вопросам права, он не начинал говорить, пока кто-нибудь не задавал ему вопрос. Если он выходил в свою мечеть, то не садился в центре собрания, а располагался там, где было место. Когда он садился, он никогда не вытягивал ногу, опасаясь показаться неуважительным по отношению к другим.

He was very humble and loved the poor. I never saw poor men treated as well as they were when sitting in his company. He would treat them with special consideration while disregarding the affluent. He was graced with a quiet dignity. Whenever, in the late afternoon, he would sit in his usual place and give legal opinions, he would not speak until someone asked him a question. If he went out to his mosque, he didn’t go sit in the center of the gathering; instead, he sat wherever there was room. When he sat, he would never extend his leg, for fear of seeming disrespectful of others.

Он был добрым, жизнерадостным и покладистым, никогда не был грубым или вульгарным. То, что он любил, он любил ради Бога, и так же — то, что ненавидел. Когда он кого-то полюбит, он проявлял к его благополучию такую же заботу, как и к своему собственному, не делая различия между своими желаниями и неприязнью и желаниями и неприязнью своего друга. Однако даже дружба никогда не мешала ему вмешаться, когда человек, которого он ценил, вёл себя дурно или обижал кого-либо. Когда он узнавал, что кто-то праведен, или аскетичен, или встал на защиту справедливости, или содействовал делу, он интересовался этим человеком, говорил о желании встретиться с ним и выражал любопытство относительно его обстоятельств.

He was kind, cheerful, and accommodating, and never vulgar or coarse. What he loved, he loved for the sake of God, and likewise for the things he hated. When he liked someone, he would show as much regard for his well-being as he would for his own, making no distinction between his own wishes and aversions and those of his friend. Even so, friendship never prevented him from intervening when someone he cared for behaved badly or wronged anyone else. Whenever he learned that someone was righteous, or self-denying, or had stood up for justice, or furthered the cause, he would inquire about him, talk about wanting to meet him, and express curiosity about his circumstances.

Он был человеком чувствительным: если ему что-то не нравилось, он это показывал. Он возмущался, но лишь ради Бога; никогда он не сердился из-за себя и не делал ничего ради собственных интересов. Там, где затрагивались вопросы религии, он так вспыхивал, что казался совершенно другим человеком:

He was a sensitive man: if he didn’t like something, he showed it. He would become indignant, though only on behalf of God; he would never get angry on his own behalf or do anything to promote his own interests. Wherever a matter of religion was at stake, he would become so incensed that he seemed a different person altogether:

и хотя он был неприхотлив и мог терпеть, не жалуясь, с ним было легко ужиться. Один из его соседей, человек, деливший с ним стену, рассказал мне эту историю.

one heedless of blame or reproach. All the same he was easy to live with because he would suffer without complaint. One of his neighbors—a man who shared a wall with him—told me this story.

У нас был голубятник с голубями, выходивший на дом Ахмада. В детстве я поднимался туда и смотрел вниз на него. Он терпел это и никогда не велел мне прекратить. Однажды мой дядя поднялся туда и увидел, что голубятник выходит на дом Ахмада.

“We had a dovecote, with pigeons in it, overlooking Aḥmad’s house. As a boy, I would climb up there and look down at him. He put up with it and never told me to stop. Then one day my uncle went up there and saw that the dovecote overlooked Aḥmad’s house.

«Стыдно тебе!» — сказал он мне. — «Разве ты не видишь, что ты беспокоишь Ахмада?» «Но он ничего мне не говорил!» «Лучше отдай мне этих птиц, а то будет худо!» Он не отставал от меня, пока я не отдал ему птиц. Потом он зарезал их и снёс голубятню. [Харун ибн Суфьян:] Когда Ахмад ибн Ханбаль решил раздать деньги, которые ему дал аль-Мутаваккиль, я пошёл к нему, и он дал мне двести дирхемов. 38.15

“‘Shame on you!’ he said to me. ‘Can’t you see that you’re disturbing Aḥmad?’ “‘But he never said anything to me!’ “‘You’d better give me those birds, or else!’ “He kept after me until I gave him the birds. Then he slaughtered them and tore down the dovecote.” [Hārūn ibn Sufyān:] When Aḥmad ibn Ḥanbal decided to give away the money that al-Mutawakkil had given him, I went to see him and he gave me two hundred dirhams. 38.15

«Мне нужно больше», — сказал я ему.

“I need more,” I told him.

— Это всё, что есть, — сказал он, — но вот что я сделаю: дам тебе триста, и ты сможешь раздать их. Когда я взял деньги, я сказал: «Ахмад, я не раздам ни одного дирхама никому». Он только улыбнулся.

“That’s all there is,” he said, “but I tell you what I’ll do. I’ll give you three hundred and you can give it away.” After I took the money I said, “Aḥmad, I’m not giving a single dirham away to anyone.” All he did was smile.

[Аль-Анмати:] Однажды я был у Ахмада, и он упомянул хадис, который я хотел записать. Перед ним стояла его чернильница, и я спросил, могу ли я воспользоваться ею. 38.16

[Al-Anmāṭī:] Once I was at Aḥmad’s and he mentioned a Hadith I wanted to write down. He had his inkwell in front of him, and I asked if I could use it. 38.16

— Конечно, — сказал он резко. — Не нужно церемониться!203

“Of course,” he said gruffly. “No need to stand on ceremony!”203

[ʿAbd Allāh:] Кто-то спросил моего отца, почему он не проводит больше времени с людьми. 38.17

[ʿAbd Allāh:] Someone asked my father why he didn’t spend more time with people. 38.17

«Потому что я ненавижу прощаться», — сказал он.

“Because I hate saying good-bye,” he said.

[Ибрахим аль-Харби:] Ахмад посещал свадьбы, брачные торжества и обрезания, если его приглашали, и ел то, что ему подавали там. 38.18

[Ibrāhīm al-Ḥarbī:] Aḥmad would attend marriages, weddings, and circumcisions if invited, and eat what he was served there. 38.18

Однажды я слышал, как он сказал Ахмаду ибн Хафсу аль-Ваки‘и: «Я очень люблю тебя, Абу ‘Абд ар-Рахман». Затем он прочитал: «Мы слышали, как Яхья передавал, со слов Саура, со слов Хабиба ибн ‘Убайда, со слов аль-Микдама, что Пророк ﷺ сказал: “Когда один из вас испытывает любовь к другому, пусть он скажет ему об этом”». [Харун:] Однажды ночью Ахмад ибн Ханбаль пришёл и постучал в мою дверь. 38.19

I once heard him say to Aḥmad ibn Ḥafṣ al-Wakīʿī, “I’m very fond of you, Abū ʿAbd al-Raḥmān.” Then he recited, “We heard Yaḥyā report, cit ing Thawr, citing Ḥabīb ibn ʿUbayd, citing al-Miqdām, that the Prophet—God bless and keep him— said, ‘When one of you feels affection for another, he should tell him.’” [Hārūn:] One night Aḥmad ibn Ḥanbal came knocking on my door. 38.19

— Кто там? — спросил я.

“Who is it?” I asked.

«Это Ахмад», — сказал он.

“It’s Aḥmad,” he said.

Я бросился к двери. Он пожелал мне доброго вечера, и я ответил ему тем же. Затем я спросил, не случилось ли чего-нибудь.

I rushed to the door. He wished me a good evening and I did likewise. Then I asked him if something was wrong.

«Да», — сказал он. — «Я переживал за тебя». — «Почему?» — «Сегодня, когда я проходил мимо, ты читал хадисы, сидя в тени, в то время как люди с ручками и тетрадями сидели на солнце. Больше так не делай! Когда ты преподаёшь, обязательно садись рядом с теми, кто тебя слушает». [Аль-Маттиси:] Однажды я был у Ахмада ибн Ханбаля, когда там читали хадисы.

“Yes,” he said. “I’ve been worried about you.” “Why?” “Today, when I walked by you, you were reciting Hadith sitting in the shade while the people holding the pens and notebooks were sitting in the sun. Don’t do that again! When you teach, make sure to sit with the people who are listening to you.” [Al-Maṣṣīṣī:] I was once at Aḥmad ibn Ḥanbal’s when they were reciting Hadith.

Мухаммад ибн Яхья аль-Найсабури передал слабый хадис, и Ахмад сказал: «Не приводите такие хадисы». 38.20

Muḥammad ibn Yaḥyā l-Naysābūrī recited a weak report, and Aḥmad said, “Don’t cite reports like that.” 38.20

Мухаммад ибн Яхья выглядел смущённым, но затем Ахмад сказал: «Я сказал это только из уважения к тебе». [Ахмад ибн аль-Хаким:] Ахмад ибн Ханбаль приехал в Куфу, чтобы изучать хадисы. Он регулярно приходил слушать Вакиʿа ибн аль-Джаррираха и выслушал от него очень много сообщений. 38.21

Muḥammad ibn Yaḥyā looked abashed, but then Aḥmad said, “I said that only out of respect for you.” [Aḥmad ibn al-Ḥakam:] Aḥmad ibn Ḥanbal came to Kufa to study Hadith. He came regularly to hear Wakīʿ ibn al-Jarrāḥ and heard a great many reports from him. 38.21

[Исхак ибн Хани:] Однажды мы были в доме Ахмада вместе с аль-Марруди и МухаННа ибн Яхьёй аш-Шами. Раздался стук в дверь, и кто-то крикнул: «Здесь ли аль-Марруди?» 38.22

[Isḥāq ibn Hāniʾ:] We were once at Aḥmad’s house with al-Marrūdhī and Muhannaʾ ibn Yaḥyā l-Shāmī. There was a knock on the door and someone called out, “Is al-Marrūdhī here?” 38.22

Поскольку аль-Марруди не хотел, чтобы кто-либо знал, где он, Муханна ибн Яхья приложил палец к ладони205 и крикнул в ответ: «Аль-Марруди здесь нет».

Since al-Marrūdhī didn’t want anyone to know where he was, Muhannaʾ ibn Yaḥyā put his finger on the palm of his hand204 and called back, “Al-Marrūdhī’s not here.

— А что он здесь вообще делает?» — Ахмад рассмеялся и, похоже, не осудил этого.

What would he be doing here anyway?” Aḥmad laughed and did not seem to disapprove.