[ʿAbd Allāh:] Мой отец сказал мне: «Я прожил семьдесят семь лет и начал семьдесят восьмой». 79.1

[ʿAbd Allāh:] My father told me: “I’ve lived seventy-seven years and started my seventy-eighth.” 79.1

В ту же ночь у него поднялась лихорадка. Он скончался десятого числа, в 241 году [855].

That same night he took fever. He died on the tenth, in ’41 [855].

[Аль-Джаухари:] Я пошёл навестить Ибн Ханбаля в тюрьме и застал там с ним Абу Саида аль-Каддада. Абу Саид спросил его, как он себя чувствует. 79.2

[Al-Jawharī:] I went to visit Ibn Ḥanbal in jail and found Abū Saʿīd al-Ḥaddād there with him. Abū Saʿīd asked him how he was feeling. 79.2

— Ну, — ответил он. — Слава Богу, здоров! — Ты вчера ночью был в жару? — Если я сказал, что здоров, — ответил Ахмад, — то больше не задавай вопросов. Я не хочу говорить ни о чём отвратительном. [Салих:] В первый день Раби I 241 года, во вторник вечером,470 у моего отца поднялась температура. На следующий день я пошёл навестить его. У него был жар, и он дышал лишь с большим трудом. Я знал, как протекают его болезни, и именно я ухаживал за ним всякий раз, когда он недомогал. 79.3

“Well,” he answered. “In good health, praise God!” “Did you have any fever last night?” “If I say I’m in good health,” said Aḥmad, “don’t ask any more questions. I don’t want to talk about anything detestable.” [Ṣāliḥ:] On the first day of Rabīʿ I 241, on a Tuesday night,470 my father took fever. The next day I went to see him. He was feverish and he was breathing only with great effort. I knew how his illnesses went and I was the one who nursed him whenever he was unwell. 79.3

«Что ты ел вчера вечером, папа?» — спросил я его.

“What did you eat last night, Dad?” I asked him.

«Бобовый бульон», — сказал он.

“Bean broth,” he said.

Затем он попытался подняться.

Then he tried to get up.

«Возьми меня за руку», — сказал он.

“Take my hand,” he said.

Я взял его. Когда он дошёл до уборной, ноги у него подкосились, и ему пришлось опереться на меня.

I took it. When he reached the privy his legs gave way and he had to lean on me.

Его лечили несколько врачей, все они были мусульманами. Один из них, человек по имени ʿАбд ар-Рахман, посоветовал ему поджарить тыкву и пить её сок. Это было во вторник, за неделю до пятницы, в которую он скончался.

He was attended by several healers, all of them Muslims. One of them, a man called ʿAbd al-Raḥmān, advised him to roast a gourd and drink the juice. That was on the Tuesday before the Friday when he died.

«Салих», — сказал он.

“Ṣāliḥ,” he said.

«Да». «Не жарьте это ни в своём доме, ни в доме Абдуллы». Аль-Фатх ибн Сахль пришёл справиться о нём, но я не впустил его. Потом пришёл Али ибн аль-Джа‘д471, но я и его не впустил. Однако когда люди продолжали приходить, я наконец сказал отцу, что к нему посетители. 79.4

“Yes.” “Don’t roast it in your house or ʿAbd Allāh’s either.” Al-Fatḥ ibn Sahl came to check on him but I didn’t let him in. Then ʿAlī ibn al- Jaʿd471 came but I didn’t let him in either. But as people kept arriving, I finally told my father he had visitors. 79.4

— Как ты думаешь, что нам делать? — спросил он меня.

“What do you think we should do?” he asked me.

«Пустите их помолиться за вас». Он согласился, и они вошли, заполняя дом, пока он не наполнился, спрашивая его о самочувствии и призывая Бога исцелить его. Как только одна группа выходила, на её место тут же входила другая. По мере того как прибывало всё больше людей, улица заполнялась, и нам пришлось закрыть калитку переулка.

“Let them in to pray for you.” He agreed, and in they came, pouring into the house until it was full, asking him how he was feeling and calling on God to cure him. As soon as one group went out, another would come crowding in. As more and more arrived, the street filled up and we had to close the alley gate.

Среди звонивших был наш сосед, который только что покрасил бороду. Как только мой отец увидел его, он сказал: «Вот человек, который оживляет одну из сунн».

Among the callers was a neighbor of ours who had just dyed his beard. As soon as my father saw him, he said, “Now there’s a man who’s keeping some sunnah alive.

«Я очень рад», — сказал мужчина. Он вошёл и начал молиться за моего отца, который всё повторял: «И за него, и за всех мусульман». Затем пришёл другой мужчина и сказал: «Найдите способ провести меня к нему. Я был там в тот день, когда его подвергли порке во дворце, и я хочу, чтобы он простил меня». Когда я рассказал об этом отцу, он ничего не ответил. Но я не отступал, пока он не сдался. Когда я впустил этого человека, он стоял перед ним и плакал. «Абу ʿАбд Аллах, — сказал он, — я был там в тот день, когда тебя подвергли порке во дворце. Теперь я здесь, перед тобой. Если ты хочешь отмщения, возьми его».

That makes me happy.” The man went in and began praying for my father, who kept adding, “And for him, and for all Muslims.” Another man came and said, “Find some way to get me in to see him. I was there the day they flogged him at the palace and I want him to forgive me.” When I told my father, he said nothing. But I kept at him until he relented. When I let the man in, he stood there weeping. “Abū ʿAbd Allāh,” he said, “I was there the day they flogged you at the palace. Now here I am before you. If you want revenge, take it.

«Если можешь простить меня, прости меня». 79.5

If you can forgive me, forgive me.” 79.5

— Есть одно условие, — сказал мой отец. — Больше никогда так не делай. — Не буду, — ответил мужчина.

“On one condition,” said my father. “Don’t do anything like it again.” “I won’t,” said the man.

«Я прощаю тебя». Мужчина вышел, плача, и все присутствующие тоже плакали.

“I forgive you.” The man went out in tears and all those present wept as well.

Мой отец хранил мелкие монеты в лоскуте ткани. Когда ему что-нибудь было нужно, мы отдавали часть денег тому, кто ходил за покупками для него. В тот вторник он спросил меня, есть ли что-нибудь в лоскуте. Я посмотрел и нашёл один дирхам. 79.6

My father kept some scraps of coin in a bit of rag. Whenever he needed anything, we would give some of the money to whoever was doing the shopping for him. On that Tuesday, he asked me if there was anything in the rag. I looked and found a dirham. 79.6

«Найдите одного из арендаторов, чтобы он выполнил поручение», — сказал он. Я передал весть, и одной из женщин дали немного денег.472

“Find one of the tenants to run an errand,” he said. So I sent word and one of the women was given some money.472

«Пошлите кого-нибудь купить фиников, чтобы я мог искупить нарушенную клятву», — сказал он. Я послал за фініками, купил их и искупил его клятву.473 После этого осталось около трёх дирхемов. Когда я сообщил ему об этом, он сказал: «Слава Богу!» Затем он сказал: «Прочти мне моё завещание». Я прочёл его, и он подтвердил, что это его завещание.

“Send out and get me some dates so I can expiate a broken oath,” he said. I sent out for the dates, bought them, and expiated his oath.473 After that there were about three dirhams left. When I told him, he said, “Praise God!” Then he said, “Read out my will.” I read it out to him and he affirmed that it was his.

[Автор:] Мы уже приводили его завещание в нашем рассказе об Инквизиции, поэтому не будем приводить его снова.

[The author:] We have already cited his will in our account of the Inquisition and will therefore refrain from citing it again.

[Аль-Мару́захи:] Ахмад заболел в ночь на вторник, через две ночи после начала раби‘ аль-авваля 241 года, и оставался больным девять дней. Когда распространился слух, что ему становится хуже, у ворот начали собираться толпы посетителей, и они оставались там всю ночь. Когда власти узнали, что собралась толпа, они расставили у двери дома и у входа в переулок соглядатаев и конных стражников. До этого момента Ахмад позволял людям входить к нему. Они толпились в доме, приветствуя его, а он отвечал, поднимая руку. Это прекратилось с прибытием конных отрядов, которые не пускали людей внутрь и заперли воротá переулка. Но на улицах и в мечетях собралось столько людей, что некоторые торговцы больше не могли вести дела. Увидеть Ибн Ханбаля можно было только пройдя через соседние дома или жилища ткачей либо перелезя через стену. Ибрахим ибн Ата, отправив людей занять места у ворот и докладывать ему, приходил дважды в день, утром и вечером, справляться об Ибн Ханбале, но чаще всего уходил, так и не повидав его. Тем временем соглядатаи, действовавшие по поручению Ибн Тахира, тоже наводили справки. 79.7

[Al-Marrūdhī:] Aḥmad fell ill on Tuesday night, two nights into Rabīʿ I 241, and remained unwell for nine days. As word spread that he was growing worse, crowds of visitors appeared at the gate and remained there through the night. When the authorities learned that a crowd had gathered, they posted watchers and horse-troopers at the door of the house and the gateway into the alley. Up to that point Aḥmad had been allowing people in to see him. They would crowd into the house calling out greetings, and he would respond by lifting his hand. That ended with the arrival of the mounted troops, who stopped people from going in and shut the alley gate. But so many people had crowded into the streets and mosques that some of the vendors could no longer do business. The only way to see Ibn Ḥanbal was to find a way in through the adjoining houses or the weavers’ tenements, or to climb over a wall. After sending men to take up positions near the gate and report back to him, Ibrāhīm ibn ʿAṭāʾ came twice a day—once in the morning and once in the evening—to ask after Ibn Ḥanbal but as often as not went away without seeing him. Meanwhile, watchers acting on behalf of Ibn Ṭāhir were making inquiries as well. 79.7

Ахмад рассказал мне: «Придворный Ибн Тахира пришёл ко мне и передал: „Халиф шлёт тебе приветствия и желает видеть тебя“. Я ответил ему, что мне было бы отвратительно это делать, а Повелитель верующих освободил меня от того, что мне отвратительно». Придворный Ибн Тахира вернулся ночью и расспросил врачей, которые лечили моего отца. Тем временем соглядатаи отправляли донесения в Самарру, и гонцы на почтовых лошадях приезжали и уезжали каждый день. Родственники из рода Хашима приходили навестить его и плакали. Несколько судей и других чиновников прибыли, но их не допустили. Мальчика из числа рабов его дяди Юсуфа послали обмахивать его опахалом, но мой отец отослал его прочь, потому что тот был куплен на средства, которые он не одобрял.

Aḥmad told me, “Ibn Ṭāhir’s chamberlain came to see me and reported, ‘The caliph sends his salutations; he wishes to see you.’ I told him that was something I would detest doing, and the Commander of the Faithful had exempted me from doing what I detest.” Ibn Ṭāhir’s chamberlain came back at night and asked questions of the doctors who were attending my father. Meanwhile, the watchers were sending reports back to Samarra, and the courier horses came and went every day. The members of the clan of Hāshim came to see him and wept. A number of judges and other officials arrived but were not admitted. A boy belonging to his uncle Yūsuf was sent to fan him, but my father waved him away because he had been purchased with funds he disapproved of.

«Побудь со мной», — сказал он. — «Осталось недолго». — «Я здесь», — ответил я ему.

“Stay with me,” he said. “It won’t be long now.” “I’m right here,” I told him.

Всякий раз, когда ему нужно было что-то купить для своего здоровья, он вынимал небольшой лоскуток ткани, в котором были завернуты несколько мелких монет, передавал мне их, и я покупал то, что ему было нужно. 79.8

Whenever he needed to buy anything for his health, he would take out a bit of rag containing some scraps of coin and give them to me and I would buy what he needed. 79.8

Он попросил нас засвидетельствовать его завещание, которое он написал в Самарре. Я слышал, как он сказал: «Прочтите его», и его зачитали вслух. Затем он попросил нас купить немного фиников для искупления клятвы. После этого у него осталось около полу-дирхама. Когда я вошёл, он спросил, как всё прошло, и я сказал ему, что мы взяли финики и отправили их. Он обратил лицо к небесам и начал восхвалять Бога.

He had us witness his will, which he had written in Samarra. I heard that he said, “Read it out,” and it was read aloud for him. Then he asked us to buy some dates to expiate an oath. Afterward he was left with a dāniq and a half, more or less. When I came in he asked how it had gone, and I told him that we had taken the dates and sent them. He turned his face to the heavens and began praising God.

Ещё к нему пришёл с визитом ʿАбд аль-Ваххаб. «Для меня очень много значит, — сказал Ахмад, когда его поместили в палату, — что он пришёл сюда в такую жару». ʿАбд аль-Ваххаб наклонился над ним и взял его за руку. Так они и сидели, держась за руки, пока не пришло время ʿАбду аль-Ваххабу уходить.

He also had a visit from ʿAbd al-Wahhāb. “It means a lot to me,” said Aḥmad when he was admitted, “that he came here in this heat.” ʿAbd al-Wahhāb bent over him and took his hand. The two sat hand in hand until it was time for ʿAbd al-Wahhāb to leave.

В какой-то момент вошла группа людей, один из них — пожилой мужчина с окрашенной бородой.

At one point a group of people came in, one of them an elder with a dyed beard.

Ахмад сказал: «Меня радует то, что он покрасил свою бороду», или что-то подобное.

Aḥmad said, “It makes me happy to see that he’s dyed his beard,” or words to that effect.

Один из его посетителей сказал: «Да даст тебе Аллах то, о чём ты просил Его для всех нас». «Да исполнит Бог твою мольбу!» — ответил Ахмад. Когда посетители начали упоминать его в своих молитвах, он продолжал говорить: «И для всех мусульман тоже!» Некоторые из его посетителей были людьми, которых он не одобрял по той или иной причине.

One of his visitors said, “May God give you what you asked Him to give all of us.” “May God grant your prayer!” replied Aḥmad. As his visitors began naming him in their prayers, he kept saying, “For all Muslims too!” Several of his visitors were people he disapproved of for one reason or another.

Всякий раз, когда входил такой человек, Ахмад закрывал глаза, словно желая отстранить его.

Whenever such a person entered, Aḥmad would close his eyes as if to dismiss him.

Часто он отказывался отвечать на его приветствие.

Often he would refuse to return his greeting.

К нему пришёл один старец и сказал: «Помни о том моменте, когда ты предстанешь перед Богом!» Услышав это, Ахмад издал стон, и слёзы потекли по его щекам.

One elder came to see him and said to him, “Be mindful of the moment when you’ll stand before God!” At that, Aḥmad gave a sob and the tears streamed down his cheeks.

За день или два до своей смерти он невнятно произнёс: «Позовите мальчиков», имея в виду маленьких детей. Когда дети по одному собрались вокруг него, он прижимал их к себе, вдыхая их запах, и, со слезами на глазах, проводил рукой по их головам. Кто-то сказал: «Не волнуйся, Абу ʿАбд Аллах: с ними всё будет хорошо». Но Ахмад сделал жест, как бы говоря: «Я думал не об этом». 79.9

A day or two before he died, he slurred out the words, “Call the boys,” meaning the little ones. As the children gathered around him one by one, he held them close to inhale their scent and, tears in his eyes, ran his hand over their heads. Someone said, “Don’t worry, Abū ʿAbd Allāh: they’ll be fine.” But Aḥmad made a gesture as if to say, “That’s not what I was thinking.” 79.9

Когда он мог только сидеть, он молился в этом положении; а когда не мог подняться, он молился лёжа, неустанно, поднимая руки, как будто совершая цикл простираний.

When he could only sit, he would pray from that position; and when he couldn’t rise he would pray lying down, tirelessly, by lifting his hands as if performing a cycle of prostrations.

Когда я подставил ему таз, я увидел, что его моча была не чем иным, как ярко-красной кровью, без какой-либо другой жидкости. Я сообщил об этом врачу, который сказал, что любой, кто провёл так много времени в страданиях и скорби, вполне может разорвать себе внутренности.

When I put a basin under him I saw that his urine was nothing but bright red blood with no other fluid in it at all. I mentioned this to the doctor, who said that anyone who spent that much time in suffering and sorrow might well shred his own innards.

В четверг ему стало хуже. Я омыл его, чтобы он мог совершить молитву. Он сказал: «Пусть вода дойдёт между моими пальцами».

On Thursday he grew worse. I washed him so he could pray. “Get the water between my fingers,” he said.

В ночь на четверг он перестал двигаться. Думая, что он умер, мы стали вытягивать его тело, когда он начал сгибать колени, повернув лицо к Мекке.

On Thursday night he stopped moving. Thinking he was dead, we were trying to stretch him out when he began to bend his knees with his face turned toward Mecca.

Мы начали произносить «Нет бога, кроме Бога», чтобы он повторял за нами, но он уже сам начал это говорить. Он лежал на боку лицом к Мекке.

We began saying “There is no god but God” for him to repeat but he had already started saying it. He on his side to face Mecca.

В пятницу толпы людей начали собираться, заполняя улицы и переулки. В полдень его у нас забрали. Поднялся громкий крик, и люди заплакали так сильно, что казалось, будто земля дрожит. Когда все расселись, мы поняли, что можем пропустить пятничную молитву, поэтому я нашёл место, с которого мог видеть толпу, и объявил, что вынесем его после молитвы.

On Friday, throngs of people began to gather, filling the streets and alleys. At noon he was taken from us. A great cry arose and people began to weep so loudly that it felt as if the earth were shaking. When everyone sat down, we realized that we might miss Friday prayers, so I found a place where I could look out over the crowd and announced that we would bring him out after the prayer.

[Ханбаль:] Пока Ибн Ханбаль находился в тюрьме, один из сыновей аль-Фадля ибн ар-Раби‘ передал ему три волоска, сказав, что они принадлежали Пророку ﷺ.474 Лёжа на смертном одре, Ахмад попросил, чтобы один волосок положили ему на один глаз, другой — на другой глаз, а третий — на язык. Это мы и сделали для него, когда он умер. 79.10

[Ḥanbal:] While Ibn Ḥanbal was in jail, one of al-Faḍl ibn al-Rabiʿ’s sons gave him three hairs, saying that they belonged to the Prophet.474 As he lay dying, Aḥmad asked that one hair be put over each of his eyes and the third on his tongue. This we did for him when he died. 79.10

[Ṣāliḥ:] Во время своей болезни мой отец молился, и я придерживал его в вертикальном положении, чтобы он мог совершать поклон и простирание; он делал это, когда я поднимал его. 79.11

[Ṣāliḥ:] During his illness my father prayed by having me hold him upright so he could bow and prostrate himself, which he did by having me lift him. 79.11

В какой-то момент вошёл Муджахид ибн Муса и сказал: «Не нужно бояться, Абу Абд Аллах! При таком количестве людей, которые засвидетельствуют в вашу пользу, вам нечего бояться встречи с Богом!» Он начал целовать руку моего отца и плакать. Когда он попросил у него наставления, мой отец указал на свой язык.

At one point Mujāhid ibn Mūsā came in, saying, “No need to be afraid, Abū ʿAbd Allāh! With all these people to testify on your behalf, there’s nothing to fear when you meet God!” He began kissing my father’s hand and weeping. When he asked for his counsel, my father pointed to his tongue.

Ещё одним посетителем был судья Саввар, который заверил его, что Бог не потребует с него строжайшего отчёта, сославшись на передачу Му'тамира, согласно которой его отец, лёжа на смертном одре, сказал ему: «Расскажи мне о снисходительности Бога».475

Another visitor was Judge Sawwār, who reassured him that God would not hold him to the strictest accounting, citing the report transmitted by Muʿtamir to the effect that his father had said to him as he lay dying, “Tell me about God’s lenience.”475

Он начал страдать от задержки мочи и других болей, однако ум его оставался ясным. Всё это время он спрашивал, какое сегодня число месяца, и я ему говорил. Ночью я спал рядом с ним. Если ему что-нибудь было нужно, он тормошил меня, и я подавал ему это. Однажды он попросил принести ему записи, где он записал, что Ибн Идрис передаёт со слов Лейса ибн Таваса, что тот ненавидел стонать. Я прочитал ему это сообщение, и с тех пор он не стонал, кроме как в ночь своей смерти. 79.12

He began to suffer from retention of urine and other pains but his mind remained clear. All the while he would ask what day of the month it was and I would tell him. At night I slept beside him. If he wanted anything he would shake me and I would hand it to him. Once he asked me to bring him the notes where he’d written that Ibn Idrīs cites Layth ibn Ṭāwūs as saying he hated to moan. I read the report for him and he never moaned after that except on the night he died. 79.12

[ʿAbd Allāh:] Во время своей последней болезни мой отец попросил меня найти место, где он записал передачи, переданные ʿAbd Allāh ibn Idrīs. Когда я нашёл для него книгу, он попросил меня найти хадис, переданный Layth, и прочитать ему. Хадис гласил:

[ʿAbd Allāh:] During his final illness, my father asked me to find where he had written the reports transmitted by ʿAbd Allāh ibn Idrīs. When I found the book for him, he asked me to find the report related by Layth and read it to him. The report ran:

«Я рассказал Талхе, что Таус не одобрял стонов во время болезни, и сам не стонал до самой смерти». После того как я прочитал это моему отцу, я не слышал, чтобы он стонал до самой смерти, да смилуется над ним Бог. 79.13

“I told Ṭalḥah that Ṭāwūs disapproved of moaning when ill, and did not moan until he died.” After I read this to my father, I didn’t hear him moan until he died, God have mercy on him. 79.13

[ʿAbd Allāh:] Когда мой отец лежал на смертном одре, я сидел рядом с ним, держа тряпицу, которой собирался подвязать ему челюсть, чтобы рот закрылся. Он то терял сознание, то приходил в себя и трижды делал рукой такой жест, словно говорил: «Ещё не время!» После третьего раза я спросил его: «Папа, что ты пытаешься сказать? Ты теряешь сознание, и мы думаем, что ты ушёл, а потом возвращаешься и говоришь: „Ещё не время“». 79.14

[ʿAbd Allāh:] As my father lay dying, I sat beside him holding the rag I would use to tie his mouth closed. He was slipping in and out of consciousness and gesturing with his hand three times, like this, as if to say, “Not yet!” After the third time, I asked him, “Dad, what are you trying to say? You pass out and we think you’re gone, and then you come back and say ‘Not yet.’” 79.14

— Ты что, не понимаешь, сынок? — Нет. — Дьявол, да проклянёт его Аллах, стоит передо мной, кусает пальцы от досады и говорит: «Ахмад, ты ускользнул от меня». А я ему отвечаю: «Ещё нет, не ускользнул — пока я не умру».476

“Don’t you understand, son?” “No.” “The Devil, damn him, is standing in front of me biting his fingers in frustration and saying ‘Aḥmad, you’ve escaped me,’ and I keep telling him ‘Not yet I haven’t—not till I’m dead.’”476

[Ахмад ибн Мухаммад ибн Умар:] У ʿАбдуллы ибн Ахмада спросили, был ли его отец в сознании, когда увидел Ангела смерти. 79.15

[Aḥmad ibn Muḥammad ibn ʿUmar:] ʿAbd Allāh ibn Aḥmad was asked whether his father was conscious when he saw the Angel of Death. 79.15

«Так и было. Мы омывали его, чтобы он мог совершить молитву, и он начал делать знаки руками. Салих спросил меня, что он пытается сказать, и я сказал ему, что он хочет, чтобы мы развели его пальцы и омыли между ними. Когда мы так и сделали, он перестал делать знаки. Немного погодя он умер.» [Салих:] Язык моего отца продолжал двигаться до самой его смерти. 79.16

“He was. We were washing him so he could pray and he started gesturing. Ṣāliḥ asked me what he was trying to say, and I told him that he wanted us to spread his fingers and wash between them. When we did that, he stopped gesturing. A little later he died.” [Ṣāliḥ:] My father’s tongue kept moving until he died. 79.16