[Салих:] Аль-Хизями навестил Ибн Аби Дуада148, а затем пришёл навестить моего отца. Когда мой отец вышел и увидел, что тот приближается, он закрыл дверь перед его лицом и вернулся внутрь. 23.1

[Ṣāliḥ:] Al-Ḥiẓāmī visited Ibn Abī Duʾād148 and then came to call on my father. When my father came out and saw him coming, he shut the door in his face and went back inside. 23.1

[Ас-Наисташани:] Однажды я спросил Ахмада, следует ли мне, если я вижу человека, которого знаю как приверженца сунны, в обществе порицаемого новатора, прекратить с ним разговаривать. 23.2

[Al-Sijistānī:] I once asked Aḥmad whether, if I see a man I know to be an adherent of the sunnah in the company of a reprehensible innovator, I should stop speaking to him. 23.2

«Нет, — ответил он. — Сначала скажи ему, что человек, с которым ты его видел, — новатор. Если он перестанет с ним общаться, хорошо. Если нет, считай и его новатором. Как сказал Ибн Мас‘уд: „По друзьям судят о человеке“». [Аль-Хасан ибн Тхаввāб:] Ахмад ибн Ханбаль однажды сказал мне: «Люди никогда не нуждались в хадисе так, как нуждаются в нём сейчас». 23.3

“No,” he replied. “First tell him that the man you saw him with is an innovator. If he stops talking with him, fine. If not, consider him an innovator too. As Ibn Masʿūd said, ‘Judge a man by his friends.’” [Al-Ḥasan ibn Thawwāb:] Aḥmad ibn Ḥanbal once told me, “People have never needed Hadith more than they need it now.” 23.3

«Почему?» — «Появились предосудительные нововведения, — ответил он. — Без хадисов вы окажетесь втянутыми в них». [Абу Музахим:] Мой дядя, Абу Али Абдуррахман ибн Яхья ибн Хакан, рассказал мне, что аль-Мутаваккиль приказал ему спросить Ахмада ибн Ханбаля, кто достоин занимать должность судьи. Я попросил дядю показать мне ответ Ибн Ханбаля, и он прислал мне его копию. Я сделал собственную копию, а затем вернулся к нему, чтобы проверить, верно ли я записал. Текст гласил следующее: 23.4

“Why?” “Reprehensible innovations have appeared,” he answered. “Without Hadith, you’ll be caught up in them.” [Abū Muzāḥim:] My uncle, Abū ʿAlī ʿAbd al-Raḥmān ibn Yaḥyā ibn Khāqān, told me that al-Mutawakkil ordered him to ask Aḥmad ibn Ḥanbal who was qualified to serve as a judge. I asked my uncle to show me Ibn Ḥanbal’s response and he sent me a copy of it. I made my own copy and then went back to him to check that what I had written was correct. The text ran as follows: 23.4

Во имя Бога, Милостивого, Милосердного 23.5

In the name of God, full of compassion, ever compassionate 23.5

Это копия документа, который я представил Ахмаду ибн Ханбалю после того, как попросил его подтвердить его содержание, что он и сделал. Я попросил его подписать документ, и он попросил своего сына Абдуллаха подписаться вместо него внизу.

This is a copy of the document I presented to Aḥmad ibn Ḥanbal after requesting that he confirm its contents, which he did. I asked him to sign it, and he asked his son ʿAbd Allāh to sign for him at the bottom.

Я спросил Ахмада ибн Ханбаля об Ахмаде ибн Рабахе. Он ответил, что тот был известным последователем Джахма, который занимал должность, находясь на которой причинял вред мусульманам из-за своих сектантских убеждений.

I asked Aḥmad ibn Ḥanbal about Aḥmad ibn Rabāḥ. He replied that he was a wellknown follower of Jahm who had held a position of authority where he had brought harm to Muslims because of his sectarian beliefs.

Я спросил его об Ибн Халандже. Он ответил так же, как и в случае с Ибн Аби Рабахом, сказав, что тот был известным последователем Джахма, более того — особенно дурным и опасным.

I asked him about Ibn Khalanjī. He replied as he had in the case of Ibn Abī Rabāḥ, saying that he was a well-known follower of Jahm—in fact, an especially bad and dangerous one.

Я спросил его о Шуайбе ибн Сахле, и он ответил, что тот был известным последователем Джахма.

I asked him about Shuʿayb ibn Sahl, and he replied that he was a well-known follower of Jahm.

Я спросил его об Убейд Аллахе ибн Ахмаде, и он ответил, что тот был известным последователем Джахма.

I asked him about ʿUbayd Allāh ibn Aḥmad, and he replied that he was a well-known follower of Jahm.

Я спросил его об этом человеке, которого звали Абу Шуайб, и он ответил, что тот был известным последователем Джахма.

I asked him about the man called Abū Shuʿayb, and he replied that he was a well-known follower of Jahm.

Я спросил его о Мухаммаде ибн Мансуре, судье в аль-Ахвазе. Он ответил: «Он был связан с Ибн Аби Дуадом и работал на него, хотя он был одним из лучших из них, и я не знаю, на чьей он стороне». Я спросил его об Ибн Али ибн аль-Джаде, и он сказал: «Он был хорошо известен как последователь Джахма, но потом я слышал, что он отрёкся от этого». Я спросил его об аль-Фатхе ибн Сахле, который управлял судом по жалобам Мухаммада ибн Абд Аллаха в Багдаде. Он ответил, что тот был известным последователем Джахма и соратником Бишра аль-Марисы, и что опасно позволять такому человеку иметь власть над мусульманами.

I asked him about Muḥammad ibn Manṣūr, judge in al-Ahwāz. “He was involved with Ibn Abī Duʾād and worked for him, though he was one of the better ones, and I don’t know where he stands.” I asked him about Ibn ʿAlī ibn al-Jaʿd and he said, “He was well-known for being a follower of Jahm, but then I heard that he’s recanted.” I asked him about al-Fatḥ ibn Sahl, who had run Muḥammad ibn ʿAbd Allāh’s grievance court in Baghdad. He replied that he was a well-known follower of Jahm and an associate of Bishr al-Marīsī, and that it was dangerous to allow anyone like him to hold authority over Muslims.

Я спросил его об Ибн аль-Тхальджи, и он сказал: «Порицаемый новатор и сектант». Я спросил его об Ибрахиме ибн Аттабе, и он сказал: «Я его не знаю, но он был соратником Бишра аль-Мариси, поэтому я бы держался от него подальше и не допускал бы его ни к какой власти. Вообще, еретики и сектанты не должны занимать властные должности, ведь предоставление им власти чрезвычайно опасно для ислама, как хорошо известно Повелителю верующих — да продлит Аллах его жизнь — ввиду его настойчивости в поддержании сунны и борьбе с ересью». Я, Ахмад ибн Ханбаль, заявляю, что Абд ар-Рахман ибн Яхья ибн Хакан спрашивал меня обо всём, что содержится в этом документе, и то, что я сказал, — это то, что он записал. Поскольку я слишком болен, чтобы двигаться или ясно видеть, я не смог написать что-либо сам. По моей просьбе и в моём присутствии мой сын Абд Аллах поставил подпись внизу этого документа. Я молю Аллаха даровать Повелителю верующих долгую жизнь и крепкое здоровье и благословить его помощью и руководством по Его милости и могуществу.

I asked him about Ibn al-Thaljī and he said, “A reprehensible innovator and a sectarian.” I asked him about Ibrāhīm ibn ʿAttāb and he said, “I don’t know him, but he was an associate of Bishr al-Marīsī, so I would steer clear of him, and keep him out of any position of authority. In general, heretics and sectarians should not be employed in positions of authority, since giving them power is extremely dangerous to Islam, as the Commander of Believers—God grant him long life—well knows, given his insistence on upholding the sunnah and combating heresy.” I, Aḥmad ibn Ḥanbal, declare that ʿAbd al-Raḥmān ibn Yaḥyā ibn Khāqān has asked me about everything on this document and what I said is what he wrote down. As I am too ill to move or see clearly, I could not write anything myself. At my request and in my presence, my son ʿAbd Allāh has signed at the bottom of this document. I pray to God to give the Commander of Believers long life and good health and bless him with help and guidance, by His grace and power.

[Ахмад:] Любая могила, в которой покоится последователь сунны, даже если он грешил, — это клумба в Саду. Любая могила, в которой покоится последователь новшества, даже если он отрёкся от мира, — это яма в Огне. 23.6

[Aḥmad:] Any grave where lies a follower of the sunnah, even one who has sinned, is a flowerbed in the Garden. Any grave where lies a follower of innovation, even one who renounced the world, is a pit inside the Fire. 23.6

Наш образец Ахмад ибн Ханбаль был столь ревностен в своей приверженности сунне и в отвержении новшеств, что критиковал многих благочестивых людей за поступки, которые шли вразрез с сунной. Подобные критические замечания следует понимать как добрый совет в вопросах религии. 23.7

Our exemplar Aḥmad ibn Ḥanbal was so fervent in his attachment to the sunnah and his rejection of innovation that he would criticize many virtuous persons for actions that went against the sunnah. Such criticisms are to be understood as good counsel in a matter of religion. 23.7

[Аль-Сарradж:] Однажды Ахмад ибн Ханбаль сказал мне: «Я слышал, что ты часто видишься с аль-Харисом», имея в виду аль-Мухасиби. «В следующий раз, когда он придёт к тебе в дом, не мог бы ты спрятать меня где-нибудь, чтобы я смог услышать, что он скажет?» 23.8

[Al-Sarrāj:] One day Aḥmad ibn Ḥanbal said to me, “I hear that you see a lot of al-Ḥārith,” meaning al-Muḥāsibī. “Next time he comes to your house, could you hide me somewhere so I can hear what he has to say?” 23.8

Я был рад, что он пришёл ко мне, и сказал ему, что с радостью исполню его просьбу. Затем я пошёл к аль-Харсу и попросил его прийти в ту же ночь и привести с собой его спутников.

I was glad that he had come to me, and I told him that I would be happy to do as he asked. Then I went to see al-Ḥārith and asked him to come over that night and to bring his associates as well.

«Исмаил, — сказал он мне, — их большая группа. Дайте им столько отходов масла и фиников, сколько сможете, но ничего больше». Я согласился сделать так, как он просил. Затем я пошёл к Ахмаду и сообщил ему. Тот пришёл после вечерней молитвы и поднялся в комнату наверху, где занялся своими личными молитвами и поминанием Аллаха. Закончив, он... Затем пришли аль-Харис и его последователи. Они поели, а затем встали, чтобы совершить вечернюю молитву, которая была последней молитвой, которую они совершили в ту ночь. Затем они сели перед аль-Харисом, не произнося ни слова. Никто ничего не говорил, пока не наступила почти полночь. Тогда один из них спросил аль-Хариса о какой-то проблеме. Он заговорил, а остальные слушали, поглощённые, словно на их головах свили гнёзда птицы, одни плакали, другие вскрикивали, а третьи вздыхали, пока он говорил. Я поднялся наверх проверить Ахмада и увидел, что он так сильно плакал, что потерял сознание. Я вернулся к группе, которая продолжала сидеть, пока не наступил рассвет, и они поднялись и ушли. Я снова поднялся к Ахмаду, который, казалось, пребывал в состоянии экстаза.

“Ismāʿīl,” he told me, “they’re a large group. Give them all the dregs of oil and dates as you can, but nothing more.” I agreed to do as he asked. Then I went to Aḥmad and let him know. He arrived after the sunset prayer and went into a room upstairs, where he busied himself with his personal devotions.149 After he finished, al-Ḥārith and his followers arrived. They ate and then got up to pray the evening prayer, which was the last prayer they performed that night. Then they sat down in front of al-Ḥārith without saying a word. No one said anything until it was almost midnight. Then one of them asked al-Ḥārith about a problem. He spoke and the others listened, as rapt as if they had birds nesting on their heads, with some weeping, others crying out, and others again sighing as he spoke. I went upstairs to check on Aḥmad and found that he had been weeping so hard that he had passed out. I went back to the group, which kept on until dawn came and they rose and left. I went back up to Aḥmad, who seemed to be in an altered state.