Национализм — странная штука. Он может быть источником сплочённости и товарищества, а может становиться причиной вражды, бахвальства и откровенной глупости.

Nationalism is a funny thing. It can be the source of bonding and camaraderie as well as the cause of animosity, chest-puffing, and downright silliness.

Учитывая все интернет-дискуссии вокруг статьи «Why are Indian Muslims using the Arabic word ‘Ramadan’ instead of the traditional ‘Ramzan’?», написанной Шоайбом Даньялом.

Just consider all the online debate about the article “Why are Indian Muslims using the Arabic word ‘Ramadan’ instead of the traditional ‘Ramzan’?”, written by Shoaib Daniyal.

Статья подробно рассказывает о том, как исторически арабское название священного месяца ислама «Рамадан» стало произноситься как «Рамзан» на Индийском субконтиненте, и о том, как в последнее время многие мусульмане Южной Азии возвращаются к произношению «Рамадан», что, по словам автора, связано с влиянием «саудовского варианта ислама» и «культурной неуверенности» самих южноазиатов.

The article details how, historically, the Arabic word for Islam’s sacred month “Ramadan” came to be pronounced “Ramzan” in the sub-continent and how, recently, many South Asian Muslims are reverting to the “Ramadan” pronunciation due to, as the author puts it, the effect of a “Saudi-influenced brand of Islam” and “cultural insecurity” on the part of said South Asians.

Судя по всему, эта дискуссия ежегодно возникает в южноазиатских общинах в период Рамадана, и за разговором стоит множество конкурирующих социально-политических напряжений, которые лежат в его основе и окрашивают его. Что касается меня, то большая часть этого, по моему мнению, — не более чем национализм и едва прикрытый антиарабизм, выдаваемые за серьёзный исторический и лингвистический анализ.

Apparently, this is a debate that has been cropping up annually in South Asian communities around Ramadan time, and there are a lot of competing socio-political tensions that underlie and color the conversation. As far as I am concerned, however, much of it is little more than nationalism and thinly-veiled anti-Arabism masquerading as serious historical and linguistic analysis.

Призывы отказаться от «арабизированного» языка в пользу более «аутентичного», «традиционного» или «чистого» употребления языка — явление нередкое, и отнюдь не ограниченное Южной Азией. Исторически многие националистические движения на Ближнем Востоке призывали отказаться от лексики, произношения и письма, связанных с арабами и арабским языком. В Турции XX века, например, часть обязательной программы модернизации Ататюрка заключалась в замене персидско-арабской письменности османского турецкого языка новым латинским алфавитом, который должен был лучше отражать современную светскую турецкую идентичность. В Иране также государственные программы при правлении Мухаммеда Реза-шаха пытались «очистить» персидский язык, изгоняя всю арабскую лексику и заменяя её фарсийскими эквивалентами, даже если для этого приходилось изобретать фарсийское слово с нуля. Исторически эти призывы к очищению от арабского почти всегда совпадали с усилиями по секуляризации общества и ослаблению влияния ислама в жизни людей.

Calls for abandoning “arabicized” language in preference for a more “authentic,” “traditional,” or “pure” use of language is hardly new and certainly not limited to South Asia. Historically, many nationalist movements in the Middle East have called for dropping vocabulary, pronunciation, and script associated with Arabs and Arabic. In 20th century Turkey, for example, part of Ataturk’s compulsory modernization program was replacing the Perso-Arabic script of Ottoman Turkish with a new Latin-based Turkish alphabet that was meant to be truer to the modern secular Turkish identity. In Iran also, government programs under the rule of Muhammad Reza Shah attempted to “purify” the Persian language by excising any and all Arabic vocabulary and replacing it with Farsi equivalents, even if that meant inventing a Farsi word from scratch. Historically, these calls for purging Arabic almost always coincided with efforts to secularize society and attenuate the influence of Islam in people’s lives.

За пределами Ближнего Востока и арабского языка в частности попытки реформировать то, как люди пользуются языком, зачастую оказываются не более чем способом укрепить, закрепить или взрастить националистические идентичности. Самые будничные языковые детали становятся полем битвы идеологического перетягивания каната. Однако в этих спорах нередко фигурирует пристрастная историография и то, что профессор Реза Зиа-Эбрахими из Королевского колледжа в Лондоне называет «дислокативным национализмом». Исследования профессора Зиа-Эбрахими посвящены тому, как персидские националисты XIX и XX веков изобрели арийскую национальную идентичность, а затем отнесли её на тысячи лет назад, утверждая, что Иран как сплочённая нация с собственной отличительной идентичностью, религией и языком существовал в древности и сохранялся на протяжении всей истории, несмотря на «растлевающее» влияние завоевателей и межкультурного смешения. Националистические реформаторы нового времени затем пытались «очистить» то, что они ошибочно, с анахронизмом, считали сущностью арийскости, «деконтаминируя» культурные маркеры всего, что признавалось чужим и неарийским, например арабский язык и даже ислам в целом.

Мы видим избирательное и романтизированное прочтение истории в статье Данияла «Ramadan vs. Ramzan». Например, автор неоднократно характеризует произношение «Ramzan» как «традиционное». Стоит спросить: что делает «Ramzan» таким традиционным? Учитывая, что на субконтиненте существуют сотни отдельных языков и диалектов, у каждого из которых своя богатая история, зачем настаивать именно на этом произношении? Как отметил Махтаб Алам в своей публикации на эту тему в прошлом году, не все индийцы, не говоря уже о южноазиатах, считают урду или хинди своим родным языком. Помимо «Ramzan», многие южноазиаты говорят Ramojan, Ramjan, Rumjan, Ramazan и так далее. Как он кратко formulates: «Настаивание на одном из вариантов так же гегемонистично, как и на другом». Ещё больше избирательности видно в том, как Данияль описывает историческое влияние персидского/фарси на родные индийские языки в противопоставлении предполагаемому влиянию Саудовской Аравии сегодня. Автор не видит ничего проблематичного или предосудительного в принятии персидского языка и культуры в ходе эволюции субконтинента на протяжении веков. Однако когда речь заходит о современном заимствовании арабизированных речевых моделей, это почему-то оказывается признаком саудовского вмешательства и «культурной неуверенности» индийских мусульман.

We can see this selective and romanticized reading of history in Daniyal’s Ramadan vs. Ramzan article. For example, the author repeatedly uses the term “traditional” to characterize the “Ramzan” pronunciation. The question to ask is, what makes “Ramzan” so traditional? Given that the sub-continent is home to hundreds of distinct languages and dialects, each with its own storied history, why insist on this one particular pronunciation? As Mahtab Alam noted in his post on this issue last year, not all Indians, let alone South Asians, claim Urdu/Hindi as their mother tongue. Besides “Ramzan,” many South Asians have Ramojan, Ramjan, Rumjan, Ramazan, and so on. As he succinctly puts it, “Insistence on one [variation] is as hegemonic as the other one.” Further selectivity can be seen in how Daniyal describes the historical influence of Persian/Farsi on the Indian native language as opposed to the purported influence of Saudi Arabia today. The author does not see anything problematic or objectionable about the adoption of Persian language and culture in the evolution of the sub-continent over the course of centuries. But, when it comes to the contemporary adoption of Arabicized speech patterns, that is somehow indicative of Saudi meddling and “cultural insecurity” on the part of Indian Muslims.

Ramazan

So why the inconsistency? If it is a legitimate, natural, organic process for language to shift over time in the sub-continent due to Persian influence historically, why is it suddenly illegitimate, unnatural, objectionable when that language continues to shift in present times due to an Arab (or American, or English, etc.) influence today? In other words, why does Daniyal take a laissez faire attitude when it comes to language transformation historically, but when it comes to modern transformations, suddenly “tradition” is so important and we have to preserve the pronunciations of old? What is so special, culturally iconic, and indispensable about this one particular Persian variant, “Ramzan”?

Отступив и взглянув на весь этот спор в целом, хочу сказать, что в конечном счёте не имеет значения, как произносится «Рамадан» или говорит ли мусульманин «намаз» вместо «салят». Из собственного жизненного опыта и наблюдений за мусульманскими общинами разных культур на Западе и в других странах я пришёл к выводу, что такие культурные споры часто оказываются не более чем проявлением племенной солидарности (‘асабийя), которая выставляет своё уродливое лицо.

To step back and comment on this entire debate, I just want to say that, ultimately, it does not matter how one pronounces Ramadan or if a Muslim says “namaz” instead of “salat.” From my own life experience and observing the cross-cultural Muslim communities in the West and abroad, I have found that these cultural debates are often nothing more than tribalism (`asabiyya) rearing its ugly head.

В интересах полной открытости: я персидский американец и вырос, говоря «Рамезан», «намаз», «рузе», «сахари», «Худа» и так далее. Я до сих пор использую эти слова, когда разговариваю с членами моей иранской семьи, и действительно чувствую тёплую связь со своим персидским наследием. В то же время я не испытываю никаких трудностей с использованием арабских эквивалентов, когда говорю с другими, например с моей египетской женой или с моими сыновьями, наполовину персами и наполовину египтянами, которые говорят и на фарси, и на арабском, ма ша Аллах.

In the interest of full disclosure, I am Persian American and grew up saying “Ramezan,” “namaz,” “roozeh,” “sahari,” “Khuda,” etc. I still use these words when speaking to my Iranian family members and do feel a warm connection to my Persian heritage. At the same time, I have no issue using the Arabic equivalents when speaking to others, e.g., my Egyptian wife, or my half-Persian, half-Egyptian sons, who speak both Farsi and Arabic ma sha’ Allah.

Кстати, в персидском языке моё имя «Daniel» произносится как «Daniyal». Надеюсь, что то, что я произношу своё имя как «Daniel», а не «Daniyal», не является проявлением моей культурной неуверенности.

And, coincidentally, in Persian, my first name, “Daniel,” is pronounced “Daniyal.” Hopefully, my pronunciation of my own name “Daniel” instead of “Daniyal” is not cultural insecurity on my part.

С точки зрения орфоэпии правильное произношение имеет религиозное значение как для обязательных молитв, так и для изучения исламских наук, например, для передачи хадисов. Кроме того, мусульманам не следует упускать из виду, что арабский язык является особым по ряду причин, главная из которых состоит в том, что именно на нём Аллах ниспослал Коран, Своё последнее откровение человечеству. Кроме того, это родной язык любимого Посланника Бога ﷺ. Учитывая только эти два обстоятельства, как может любой мусульманин не испытывать глубокой и непреходящей любви к lisan al-`arab? Как американец и персиянин, я лично не вижу в признании этой любви никакого противоречия и никакой угрозы своему чувству идентичности. А когда мы обращаемся к истории, литературе и учёности мусульман неарабского происхождения по всему миру, мы также видим благоговение перед арабским языком.