Ни одна из версий светскости не является тем нейтральным пространством, за которое она себя выдаёт. Как только мы это признаем, можно переходить к более продуктивным разговорам.

No version of secularism is the neutral space that it claims to be. Once we accept that, we can move on to more productive conversations.

В 2015 году англиканский священник Джайлс Фрейзер написал в статье-колонке об истории секуляризма:

In a 2015 op-ed, Anglican priest Giles Fraser wrote on the history of secularism:

В конце XVIII века война Франции против католической церкви достигла своей кровавой развязки. К Пасхе 1794 года та самая революция, которая когда-то провозгласила свободу совести, насильственно закрыла подавляющее большинство из 40 000 церквей Франции. То, что началось с конфискации церковного имущества и разрушения крестов и потиров, завершилось принудительным обращением и казнями священников и монахинь на гильотине.

“At the end of the 18th century, France’s war against the Catholic church reached its bloody conclusion. By Easter 1794, the same revolution that once proclaimed freedom of conscience had forcedly closed down the vast majority of France’s 40,000 churches. What began with the confiscation of church property and the smashing of crosses and chalices, ended with forced conversions and the slaughter of priests and nuns at the guillotine.”

«Именно в этот период, так называемый период Террора, и зародилось современное английское слово «terrorism» (терроризм), происходящее от французского «terrorisme». «Террор – это не что иное, как быстрое, суровое и непреклонное правосудие; следовательно, это проявление добродетели», – утверждал Робеспьер, и сегодня это звучит как болезненный пресс-релиз ИГИЛ. В Вандее те, кто оставался верен своей многовековой вере, были подвергнуты резне, которую историк Марк Левен назвал «архетипом современного геноцида». Systematic де-христианизация Франции не была естественным и неизбежным крахом окостеневшей религии и естественным и неизбежным торжеством рационализма Просвещения. Это было кровавое подавление, поддерживаемое государством». Отличный пример того, как секуляризм не менее навязчив, чем теократия, в утверждении своих моральных предписаний для общества на основе определённых метафизических убеждений, дает Бельгия.

“It is in this period, the so-called Reign of Terror, that the modern English word terrorism – deriving from the French, ‘terrorisme’ – has its origins. ‘Terror is nothing but prompt, severe, inflexible justice; it is therefore an emanation of virtue,’ argued Robespierre, in what now sounds like a sick press release from ISIS. Over in the Vendée, those who remained loyal to their centuries-old faith were massacred in what historian Mark Levene has called ‘an archetype of modern genocide.’ The systematic de-Christianisation of France was not the natural and inevitable collapse of sclerotic religion and the natural and inevitable rise of Enlightenment rationality. It was murderous, state-sponsored suppression.” A great example of how secularism is just as imposing as theocracy in enforcing its moral prescriptions on the public based on specific metaphysical beliefs comes from Belgium.

В 2017 году валлонский регион Бельгии проголосовал за запрет кошерного и халяльного мяса, запретив забой животных без оглушения. На сегодняшний день семь европейских стран запретили кошерный и халяльный забой: Норвегия, Швеция, Дания, Словения, Австрия, Исландия и Бельгия.1

In 2017, Belgium’s Wallooon region voted to ban kosher and halal meat by outlawing the slaughter of unstunned animals. As of today, seven European countries have banned kosher and halal slaughter: Norway, Sweden, Denmark, Slovenia, Austria, Iceland, and Belgium.1

Обоснование запрета состоит в том, что животные, которые не оглушены, страдают, и что это бесчеловечно, поэтому забой без оглушения запрещён. Но откуда мы это знаем? Ни одно животное не может засвидетельствовать своё внутреннее состояние. Ни одно животное не может сказать нам: «Эй! Это действительно больно, пожалуйста, прекратите!» Мы можем лишь строить предположения о том, что животное может испытывать в процессе забоя. Далеко не очевидно, что удар стержнем в череп или электрошок менее болезненны, чем перерезание горла. Скорее наоборот, первые кажутся гораздо более мучительными. Но определить это невозможно.